Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

Он даже не поинтересовался, как именно я это сделаю. Ему было глубоко плевать, как это работает. Его интересовал исключительно конечный результат: навалиться невидимым прессом на тварь ровно в нужную секунду, чтобы стальные наконечники нашли мягкие стыки под непробиваемыми хитиновыми пластинами. То самое, что я уже проделывал сегодня с переростками. Всё сходилось. Складно до тошноты. Загонщики дразнят и гонят, свет слепит, моя тьма парализует рывок, копья бьют точно в стык. Весь мой выстраданный кровью и потом опыт, вся наша израненная троица были аккуратно, по ранжиру разложены по полочкам его холодного, стерильного расчёта, как удобный инструмент в ящике мастерового.

Даже Сандре он место выделил, хотя понятия не имел, что она умеет слушать землю. «Слепая пусть сидит в сторонке у копий, чтоб под ногами не путалась». Кусок балласта, которому отвели тихий угол. А она бы услышала тяжелые шаги царя за сотню шагов, раньше любого их зрячего, самого головастого дозорного, — но Эрик об этом не догадывался, и догадываться не желал.

— Загонщики — вот стержень, — втолковывал Эрик, чертя пальцем в стылом воздухе схему. — На них всё держится. Они обязаны подвести его вплотную к остриям и чисто уйти. Тот, кто замешкается хоть на миг — покойник, царь его смахнёт, и не подавится. Но если ребята отработают как надо, без сучка и задоринки — мы завалим эту тушу малой кровью.

— Малой кровью, — эхом отозвался я. — Чьей именно?

— Какая к чёрту разница? — Эрик вскинул брови. В его всегда ровном, как гладь озера, голосе впервые прорезалось искреннее удивление, будто я сморозил откровенную глупость. — Загонщиков, конечно. Их для того в отряде и держат.

И вот тут я услышал по-настоящему. До самых кишок пробрало. Я понял, что на самом деле скрывается за его красивыми словами «доля по работе».

Загонщик — это не человек. Это работа. Смертельно опасная работа за призрачную долю воды. Кто-то должен бегать под смертоносным жалом гигантской твари только для того, чтобы кто-то другой мог с безопасного расстояния воткнуть в неё копьё. И если этот загонщик вдруг споткнётся и не успеет увернуться — это вовсе не трагедия. Это не беда. Это просто издержки производства. Расходный материал. Точно такой же, как те мелкие переростки из выводка, которых царь небрежно смахивал клешнёй, а остальные сородичи тут же пожирали.

Холодный план. Выверенный до миллиметра, чистый, эффективный как топор мясника. И я, стоя в пыльном углу, с истекающей кровью Арианой и шестью жалкими глотками воды на троих, стоял и кивал. Потому что план, зараза, работал. Потому что никаких других планов не было и быть не могло. Потому что мне до кровавого зуда в пальцах хотелось наконец-то завалить эту мерзкую гору хитина и добраться до воды, и ради этого я был готов проглотить чужой ледяной счёт.

Тьма у меня под рёбрами лежала тихо-тихо. И довольно, сыто урчала. Ей этот расклад нравился. Ей вообще всё это очень нравилось.

И самым страшным во всём этом было то, как легко всё укладывалось в голове. Я-то ждал, что мне придётся с собой бороться. Ломать себя через колено, стискивать зубы, соглашаясь на сделку. А на деле оказалось до омерзения легко. Достаточно было перестать спорить. Просто признать вслух, что Эрик прав. Что мир устроен именно так, а не иначе: слабых тратят, сильные доходят до конца. И что мне повезло — я в числе сильных, я стою у безопасных копий, я не в загонщиках. Один кивок подбородка — и тёплая, сговорчивая волна облегчения уже разливается по хребту, и страх отступает, и больше ничего не болит. Вот так они и становятся Эриками. Не от врождённой злобы и не от желания убивать. От банальной усталости. И от животного облегчения. От понимания того, что так — просто легче выжить.

Я почти сдался. Почти распахнул двери и впустил это в себя до самого дна. Но где-то там, глубоко внутри, под довольным урчанием тьмы, под звонким и ясным холодным расчётом, что-то моё — старое, въедливое, приютское — уже знало правду. Я знал, что пожму ему руку. Приму его блестящий план. Пойду и свалю вместе с ним царя.

А вот по чужим головам, ломая чужие шеи ради собственной шкуры, я не пойду. Где-то внутри этого складно расписанного плана пролегала невидимая черта, которую я не переступлю. Я ещё не видел её, не знал, где именно она начертана на песке, но точно знал — она есть. И что в тот момент, когда я в неё упрусь, я сломаю весь его идеальный расчёт, хотя сам ещё понятия не имею, как именно это сделаю. Но Эрику об этом пока знать было совершенно не обязательно.

* * *

— Ну что, по рукам? — Эрик протянул мне широкую, мозолистую ладонь.

Я смотрел на неё и медлил. И только для того, чтобы хоть немного потянуть время, чтобы не бить по рукам прямо сейчас, я задал вопрос, который для самого дела не имел уже никакого значения:

— Загонщиков-то сколько у тебя набралось?

— Четверо, — Эрик пожал свободным плечом. — Хватит за глаза. Они лёгкие, шустрые.

— Покажи.

Эрик удивлённо прищурился. Он не понимал, на кой чёрт мне на них смотреть, но коротко мотнул головой гимназисту. Тот что-то шикнул в темноту, и из задних рядов ватаги нехотя, подталкиваемые тычками в спину, вышли вперёд загонщики. Те самые мелкие силуэты, что маячили в тени. Те, что были ниже копий.

Дети.

Им было от силы лет по двенадцать. Столько же, сколько было нам. Мне, Сандре, Ариане в тот проклятый день, когда нас, как безымянный скот, грузили в эшелон. На них висели грязные казённые робы не по росту, нелепо стянутые обрывками верёвок на талии. Босые ноги сбиты в кровь о камни, покрыты коркой засохшей грязи. Один из них — совсем мелкий, тощий, с цыплячьей вытянутой шеей — двумя руками сжимал обломок древка, который был длиннее его самого. Он смотрел на меня снизу вверх пустыми, выцветшими глазами. В них не осталось ничего детского. Это были глаза человека, который твёрдо и окончательно понял, что он — расходный материал, кусок мяса на убой, и именно поэтому навсегда перестал плакать.

Я слишком хорошо знал этот взгляд. Я сам точно так же пялился в стену в приюте. Этим взглядом глядят те, кого официально списали и назначили в паёк для других.

Это были мы. Год назад, на пропахшей гарью