Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

Там, внизу, у самого выхода из спасительной теснины в широкую открытую чашу, переминались с ноги на ногу четверо детей.

Загонщики. Те самые. Мелкие, тощие, угловатые щенки с нищих окраин, которых обычно не жалко. Именно они должны были сейчас, по сигналу, выскочить на открытый песок под жвала твари, тонко, по-заячьи свистнуть, мазнуть собственной кровью по камню и со всех ног броситься наутёк. Раздразнить. Разозлить старую тварь, заставить царя сорваться с нагретой лежки и тяжёлым неумолимым катком попереть за ними в расставленную каменную ловушку. Они были лёгкими. Они были шустрыми. И, что самое главное для Эрика, они были расходными. Как сломанные стрелы.

Самый мелкий из них — тот самый пацан с тонкой, беззащитной цыплячьей шеей и нелепым обломком чужого древка в перепачканных руках — стоял ровно подо мной. Он даже не дрожал. Я видел сверху его русую макушку с торчащими в разные стороны вихрами и узкие, до каменной твёрдости напряжённые плечи, туго обтянутые грязной рваниной. Он стоял и покорно ждал команды бежать на верную смерть. Спокойно, без истерик, в точности так, как ждут окрика надзирателя, чтобы покорно встать в строй на утреннюю поверку. Всю дорогу до этой проклятой расщелины я честно старался на них не смотреть. Отворачивался, смотрел под ноги, в небо, куда угодно. Получалось, откровенно говоря, паршиво.

— Готовь рычаг, водник, — донёсся снизу хриплый, царапающий стены шёпот Эрика. — Как загоню этого ублюдка в горло — сразу роняй козырёк ему прямо на хвост. Прижмёт намертво, никуда эта гора не денется, а уж тут мы его копьями в мягкое брюхо и приласкаем. И давай свою дрянь, придерживай там, дави, чтоб не дёрнулся в последний момент. На тебя, водник, вся надежда. Смотри не проспи.

«Своя дрянь». Тьма, то есть. Эрик так до конца и не понял, что это за хреновина живёт у меня под рёбрами, — но в свой сучий план вписал её моментально, даже глазом не моргнув. Очень удобный инструмент оказался. Да и я сам был для него всего лишь исключительно удобным инструментом. Мы все здесь были не людьми, а отмычками в его мозолистых руках — и я, и гордая Ариана, и эти четверо дрожащих заморышей внизу.

Я сухо сглотнул, соскребая распухшим языком песок с нёба, и туго, до скрипа кожи намотал ремённую петлю рычага на кулак.

— Гони, — коротко бросил Эрик в темноту.

И мелкий, с цыплячьей шеей, сорвался с места первым, увлекая за собой остальных.

* * *

Они брызнули врассыпную по дну огромной, безжизненной каменной впадины — четыре мелких, почти невесомых тени под беспросветно чёрным небом, — на бегу затягивая тонкие, отчаянно дрожащие свисты. Точно такие же звуки, слово в слово, я сам выводил собственными губами ещё вчера, приманивая этого самого царя на свою пролитую кровь. Свист говорил на древнем языке пустоши: здесь живое. Здесь бьётся горячее сердце, здесь бежит сладкая, полная сил кровь. Идите сюда, твари, обед подан.

И чёрная гора в дальнем конце чаши вдруг ожила. Зашевелилась.

Сначала просто дрогнул песок. По всей широкой впадине, от края до края, пошла мелкая, частая, зудящая рябь, будто кто-то невидимый и огромный взял и с силой встряхнул исполинское грязное одеяло. Затем из бугра слипшейся грязи, костей и пустых панцирей поднялась сама первородная чернота. Она вставала медленно, чудовищно тяжело, с оглушительным сухим скрежетом распрямляясь сустав за суставом. Царь. Громада отполированного веками хитина, настоящая ходячая крепость размером с добрый воз сена на восьми толстых, узловатых ногах-колоннах. Впереди со стуком клацали жвалы и массивные клешни, любая из которых могла мимоходом перекусить меня пополам и даже не заметить хруста костей.

А над широкой, бугристой спиной твари, высоко выгибаясь к беззвёздному небу, уже поднимался хвост. Длинный, покрытый толстыми пластинами канат, увенчанный массивным костяным жалом, которое влажно блестело в неверном свете далёких грозовых зарниц. От одного вида этой штуки у меня внутри всё стянуло ледяным узлом. Я повидал много дряни в этих областях, но эта тварь внушала первобытный, животный трепет.

Дети сорвали голоса в истошном, тонком визге, разом развернулись на пятках и брызнули обратно к спасительной теснине. Всё шло точно по расписанию Эрика. Царь тяжело повёл слепой, усеянной костяными наростами башкой, ловя звук, впитывая дрожь земли, втягивая запах чужого страха, — и неумолимо пошёл за ними. Сначала медленно, вперевалку, а затем всё быстрее и быстрее, набирая страшный ход, разгоняя свою необъятную тушу, как срывается с тормозов и летит под гору тяжело гружёная рудой телега. Камень под моим животом затрясся мелкой дрожью. Земля гудела от каждого удара царских лап, поднимая фонтаны пыли.

— Идёт! — дико рявкнул снизу Эрик, перекрывая нарастающий грохот. — В горло его тяни! В горло, сучьи дети!

Сердце у меня в груди заколотилось коротко, зло и часто, ударяясь о рёбра. Я крепче стиснул рукоять рычага, до побеления костяшек. Чёртов план Эрика, как ни крути, действительно работал. Царь летел прямо в расставленные железные сети.

Мелкий загонщик с цыплячьей шеей нырнул в спасительную щель теснины самым первым, ловко проскользнув прямо под напряжённым локтем рыжего Пита, и намертво вжался в ледяной камень, сливаясь со скалой. Сразу за ним, тяжело задыхаясь, в горло юркнули ещё двое. Царь пёр следом, неумолимый, как каменный обвал. Расстояние таяло на глазах: десять тяжеленных шагов до острия копий, восемь, пять… Я весь подобрался, превратившись в одну сжатую до предела пружину, перехватил неподатливый рычаг поудобнее, поймал глазами тот самый каменный козырёк, что нависал над устьем расщелины на двух наспех подрубленных каменных столбах. Тонна сплошного камня. Ну же. Давай. Ещё чуть-чуть, тварь. Ещё пару шагов, сделай милость, сунь свой бронированный хвост в узкую щель, и я прихлопну тебя, как жука.

И царь вдруг встал.

Резко. Намертво. Ровно в трёх шагах от ощетинившихся железом копий.

Он не влетел в горло теснины на полном ходу, слепой и обезумевший от ярости, как ему полагалось по всем хитроумным расчётам барышника. Он просто ударил всеми восьмью лапами по тормозам, подняв тучи чёрного песка, и замер, как вкопанный. Медленно, по-змеиному качнул уродливой башкой влево, затем вправо — будто принюхиваясь, будто ощупывая пустоту перед собой невидимыми усами. Ровно. Жутко, неестественно спокойно. И в этот миг я всем своим нутром, до самых кишок, ясно и отчётливо понял: он видит. У него вместо глаз мутные смоляные надолбы, он слеп, как подземный крот, но он прекрасно видит всю расщелину. Видит наш стальной ощетинившийся частокол. Видит нависший над головой камень ловушки.

Эта тварь