Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

не молотила хвостом вслепую, она грамотно загоняла меня в угол. Прижимала к глухой стене, в точности так, как я сам планировал прижать её полчаса назад. Я уходил, перекатывался, рыбкой нырял под смертоносные удары, и с каждым новым прыжком лёгкие горели всё злее, а чёрных мушек перед глазами роилось всё гуще. Ещё минута таких танцев — и я просто задохнусь у её ног, свалюсь кулем, и царю даже не понадобится тратить на меня своё костяное шило.

И вот тогда я перестал махать клинком.

Я опустил бесполезный кусок бронзы. Выдохнул, стирая пот со лба. И потянулся к чёрному песку. Не к тому грязному песку, что скрипел у меня на зубах и под сапогами, — к тому, что всегда был во мне. К тому долгу, что копился под рёбрами холодным, свинцовым комом. К той непроглядной черноте, которой я платил за каждый свой шаг в этих проклятых землях. Я всегда использовал её как тупую дубину или как щит. Держал её плащом, накрывал ею свет, делал себя тяжёлым — и по наивности думал, что это предел того, на что она годна. Какой же я был идиот. Тьма — это не вещь. Это само пустое место. То самое ничто, в котором лежат и существуют все остальные вещи на свете. А если я могу провести в ней границу обычным куском металла, то смогу провести её и без всякого клинка.

Я глубоко вздохнул и просто собрал черноту в кулак.

Я силой воли сплёл её, сдавил, сплющил в одну тонкую, невыносимо злую линию. Длинную, как мой кхопеш. Чёрную, как самое начало времён. Она не блестела в полумраке. Она не отражала бледных вспышек грозовых зарниц. Она их пожирала, не оставляя даже робкого блика. Теперь в моей правой руке лежала не сталь, не бронза — в ней лежал вырванный кусок самой первородной пустоты, отточенный до абсолютного края.

Чёрный меч.

В руке не чувствовалось ни тяжести, ни отдачи, ни даже рукояти — только ледяное осознание края. А по всей расщелине, от стен до стен, вдруг резко потянуло жутким сквозняком. Ветром, задувающим из какого-то несуществующего места, которого здесь никогда не было и быть не должно.

Царь, не чуя подвоха, снова с яростным, клокочущим шипением ударил жалом мне в грудь.

Я не стал уворачиваться. Не стал трусливо отпрыгивать. Я просто сделал короткий шаг навстречу и наотмашь рубанул своим абсолютным ничто наперерез удару. Ровно там, где огромное костяное остриё сходилось с утолщением членистого хвоста, прямо по светлой, защищённой плёнке сустава. Мой чёрный меч не скользнул по броне с искрами. Он вообще не бил по броне. Он прошёл сквозь многовековое сочленение без единого звука, мягко и беспрепятственно, как ладонь проходит сквозь утренний туман.

Он просто развалил саму границу в устройстве мира — между понятием «хвост» и понятием «жало».

Жало отвалилось.

Огромное, размером с хорошую наковальню, костяное остриё рухнуло в песок у моих ног и осталось лежать неподвижной колодой. А нелепый, тупой обрубок хвоста ударил в пустоту вхолостую. Из ровного среза фонтаном плеснула густая, зловонная, дымящаяся чёрная кровь, заливая землю. И в этот момент царь впервые подал голос. Это был низкий, клокочущий, невыносимо скрежещущий рёв, от которого заныли корни зубов, а с верхних ярусов скал градом осыпалась каменная крошка.

Впервые за всю свою невообразимо долгую жизнь великому хозяину этой ямы стало по-настоящему больно.

— СВЕТ! — заорал я во всю глотку, срывая связки и даже не оборачиваясь назад. — АРИАНА, ДАВАЙ СВЕТ!

И она его дала.

С верхнего уступа ударил столб. Не просто луч — это был белый, бешеный, выжигающий сетчатку водопад света, в который Ариана вложила всю свою последнюю, отчаянную, выстраданную силу. Свет ударил не в глаза Царю — он слепой, ему до лампочки весь этот слепящий праздник. Свет ударил прямо в его внутреннюю дрожь, в его восприятие. Сияние с громким шипением вспороло многовековую черноту впадины, плеснуло через края, на ходу плавя песок в стекло. И вся кишащая по ярусам дрянная мелочь, весь этот ползучий ковёр, с визгом шарахнулась прочь от режущего жара. Они спешно забились обратно в свои смрадные норы, трусливо бросая господина. Родное гнездо на миг полностью оголилось, обнажив голые камни.

И царь, в одночасье лишённый своей преданной свиты, своих внешних глаз-теней, своей живой кишащей брони, на один долгий удар моего сердца остался абсолютно один. Растерянный. Потерявший чутьё, сбитый с толку. Ослепший по-настоящему, оказавшись в полной темноте собственного разума.

Одного этого короткого удара мне хватило с лихвой.

Я взял темп. Я не собирался давать ему передышку, не стал ждать, пока эта массивная тварь опомнится, соберёт мозги в кучу и снова почувствует себя полновластным хозяином ямы. Я резко снял с себя весь искусственный вес, метнулся к нему вплотную, ухватился за шипы и полез вверх. Прямо по огромной, суставчатой ноге, по шершавой толстой броне, цепляясь голыми пальцами за костяные наросты и панцирные щели так, как сорвиголовы лезут на отвесную крепостную стену.

Он почти сразу почуял меня на себе. Снова дико взревел, мотнул всей своей гигантской тушей в сторону, пытаясь банально стряхнуть меня, как клеща, или впечатать в отвесную стену расщелины. Монолитный камень с визгом прошёл буквально в ладони от моего затылка. Я чудом удержался, вцепившись зубами в воротник куртки. И пополз ещё выше, подтягиваясь на дрожащих руках, к самому загривку. Туда, где его исполинская башка наглухо крепилась к бронированной туше, и где при каждом судорожном движении между двумя массивными плитами хитина на долю секунды приоткрывалась узкая, светлая полоса чего-то живого и мягкого.

Я вцепился левой рукой в шип, повис над бездной и дождался, пока эта полоса приоткроется снова.

И без колебаний вогнал в неё свой чёрный меч. По самую рукоять, которой у меня не было.

Моя тьма с жадностью вошла внутрь царя, скользнула по его нутру и с точностью мясника провела внутри него самую главную, последнюю границу. Границу между понятиями «жив» и «мёртв».

Живая гора хитина подо мной судорожно вздрогнула. Один раз. Затем другой, слабее. Восемь исполинских, узловатых ног жалобно разъехались по песку, с тошным хрустом подломились, и царь начал медленно, очень тяжело оседать. Он заваливался на левый бок с грацией рушащейся подкопанной замковой башни. Я разжал пальцы, спрыгнул с загривка, неловко откатился в сторону и упал на колени, раздирая их в кровь о свежее стеклянное крошево.

Туша ударилась о землю с такой сокрушительной силой, что взрывной волной подбросило песок