Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

и быть, светоносицы твоей, тут не отнять. Ну и последний удар… — Он сделал эффектную паузу, внимательно посмотрев на меня. Губы его чуть тронула снисходительная усмешка. — Последний удар твой, не спорю. Красиво сработал, чисто. Стало быть, по всем нашим справедливым раскладам, тебе с этого царского жала причитается… четверть. Тридцать пять крон. Всё по-честному, водник. По работе.

По работе. Слово ударило по лицу, как мокрым хлыстом.

Я оторвался от скалы и поднял отяжелевшую голову. Я завалил тварь размером с добротный двухэтажный дом. Один. На голом энтузиазме, вырвав из себя кусок дикой, неконтролируемой тьмы. Я лез по отвесной, скользкой от яда броне под оглушающий рёв, от которого лопались перепонки, держал в голых пальцах саму смерть и проводил ею кровавые границы. А он насчитал мне за это жалкую четверть. За работу.

И ведь самое паршивое, самое гнусное заключалось в том, что по его железному уставу, по непреложным законам этой изнанки, всё было безупречно честно. В этом-то и состоял весь ледяной ужас. Человеческая жизнь, пролитая кровь, страх, смерть — всё методично пересчитывалось в доли, проценты и четверти.

— Оставь себе своё жало, Эрик, — сказал я ровно. Голос слушался плохо, хрипел, но не дрожал. — Забирай. Целиком. Можешь даже в рамочку на стенку повесить, если допрёшь.

Эрик осёкся на полуслове. Рука с загнутыми грязными пальцами нелепо замерла в воздухе. Он удивлённо, по-птичьи моргнул. В его идеальной арифметике, где абсолютно всё продавалось и покупалось, такое просто не значилось. Не было графы для идиотов, отказывающихся от денег.

Я и сам не сразу до конца понял, зачем отказываюсь. Тридцать пять крон на глубоких уровнях — это целое состояние. Это вода на месяц вперёд. Это сытная, горячая еда с мясом. Это спасённая шкура на любой продажной заставе. Непроходимая глупость — отказываться от таких лёгких денег. Но взять свою долю из его рук означало признать сам его устав. Расписаться кровью под тем, что моя жизнь и моя тьма стоят ровно четверть, потому что так соизволил посчитать он.

А я больше не хотел. Я до зубного скрежета, до тошноты устал всё в этом мире считать по его счёту.

— Ты чего, водник? — Эрик гневно свёл густые брови на переносице. — Белены подземной объелся? Сто крон с лишним на дороге не валяются!

— Валяются. — Я брезгливо отвернулся, сплюнув солоноватую слюну в пыль. — На этой дороге, Эрик, ещё и не такое валяется.

* * *

Лиску мы хоронили не пойми когда.

Рассветов тут отродясь не бывало — живое солнце в эти глубины не пробивалось даже в лучшие века. Просто где-то над далёкой зубчатой грядой мёртвых скал фиолетовые зарницы стали бить чуть гуще и ярче, и этот бледный, выматывающий свет был ближе всего к утру, какое нам тут вообще полагалось.

Закапывать было решительно не во что — попробуй раскопай этот спёкшийся стеклянный монолит голыми, сбитыми руками. Да и некогда было возиться. Ватага уже торопливо сворачивала лагерь, спеша уйти, пока на сладкий запах свежей крови из всех щелей не сползлась голодная мелочь.

Я просто отнёс то, что от неё осталось после страшного удара жвал, к подножию отвесной скалы. В глубокую нишу под каменным козырьком — тем самым, который вчера, по идеальному плану Эрика, должен был обрушиться прямо на бронированный хвост царя. Но козырёк не обрушился, потому что я в последний миг бросил спасительный рычаг и кинулся вытаскивать её из-под удара. Не успел. Я бережно задвинул скудные останки в глубину ниши и принялся тяжело заваливать вход валунами, чтобы до костей не добрались вездесущие падальщики. Цыплячья шея — тот самый тощий, вечно испуганный загонщик — пришёл следом за мной. Он молча, надрываясь от натуги, таскал камни вместе со мной. Руки у него были сбиты, тонкие плечи дрожали от перенапряжения. Он работал серьёзно, сосредоточенно и ни разу не заплакал. Лицо его превратилось в глухую серую маску от въевшейся пыли. Лучше бы он разрыдался в голос, размазывая сопли по щекам. Но детям на изнанке плакать некогда, за слёзы здесь бьют и лишают пайка.

— У неё номерок-то был? — спросил я хрипло, с трудом перекатывая очередной острый камень, содравший мне последнюю кожу на ладони.

Мальчишка остановился, вытер мокрый лоб грязным рукавом куртки. Отрицательно помотал головой.

— Не было, — ответил он совсем глухо, глядя себе под ноги. — Мы безномерные. Нас в Доме даже в большую книгу записать не успели. Сразу сюда, в загон кинули.

Безномерная. Даже ржавого жестяного жетона не осталось. Ни красивого имени в конторской книге приюта, ни выбитой казённой цифры на шнурке, ни тела толком. Была девочка с двумя смешными мышиными косицами, бежала, скользя подошвами по стеклу, прямо под жвала за призрачный глоток чужой воды. И нет её. Размазало, втёрло в камень, как не было.

Сам не зная зачем, я медленно потянулся к грубому шнурку на своей шее. Там, под изодранной рубахой, неприятно холодили кожу четыре обтёртых жестяных номерка. Четверо моих личных мёртвых. Я таскал их с собой, чтобы хоть кто-то в этой звенящей пустоте их помнил. Сорок первый, сожранный в первый же мой день на узловой. Двадцать девятый. Сто двенадцатый. И пустое место на шнурке, там, где когда-то висел шестьдесят восьмой — тот, который я отдал на заставе мерзкому учётчику как плату за проход, и того пацана теперь не помню совсем. Лицо стёрлось.

А за Лиску мне нечего было повесить рядом на этот шнурок. Безномерных не вписывают в книги мёртвых. И забыть-то их нельзя по-честному, с облегчением — потому что и помнить нечего. Кроме дурацкой клички да двух косиц.

Я постоял над свежезаваленной нишей. Сказать было совершенно нечего. Да и нужных слов я сроду не знал. Я даже настоящего имени её не знал.

— Лиска, — сказал я вслух, хрипло, в пустоту каменного мешка. Просто чтобы это слово прозвучало хоть на одну жалкую секунду над её камнями. — Звали Лиска.

И всё. Больше я ничего для неё сделать не мог. Мёртвым плевать на наши сожаления. Живым надо идти дальше.

* * *

Эрик нашёл меня, когда я сидел на обломке рухнувшей колонны и, яростно шипя сквозь стиснутые зубы, перетягивал сбившуюся кровавую повязку на ноге.

Он подошёл неслышно, сел рядом на корточки. По-хозяйски, всем уверенным разворотом плеч показывая, что разговор сейчас будет долгий, серьёзный и крайне важный.

— Зря ты так с жалом выкобениваешься, — начал он примирительно, почти по-отечески. — Гордость — дело, конечно, хорошее, но на сухой хлеб её не намажешь.