Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

ей прежде. Каждый шаг по косой отзывался в моих костях глухой, выкручивающей суставы ломотой. Зубы заскрипели от невыносимой боли. Далеко так не уйти. Тьма высосет до пустой оболочки за пару миль. Но на эти несколько шагов её должно было хватить. Обязано было хватить.

Мы вышли из пустоты через несколько коротких шагов и одновременно — через целую вечность.

Под подошвами звонко хрустнуло. Не привычный песок. Я заморгал, заставив тьму отступить и клинку втянуться обратно под кожу, с трудом привыкая к неверному свету далёких фиолетовых молний. Мы стояли на чистом стекле.

Гладкая, идеально ровная, уходящая за горизонт равнина сплошного оплавленного стекла раскинулась во все стороны. Она отражала холодные фиолетовые сполохи чёрного неба, как застывшее озеро смолы. Ни единой дюны, ни обломка скалы, ни тени. Ровная, абсолютная пустота до самого горизонта.

И было тихо.

Это была не та мёртвая, выжидающая тишина, что стояла над логовом убитого царя. Эта тишина была огромной. Необъятной. Спокойной и невыносимо, до одури древней тишиной места, где абсолютно всё уже случилось тысячелетия назад. И случаться больше попросту нечему. От этой монументальной, вечной тишины мне сделалось не по себе куда сильнее, чем от давешнего царского рёва. Мелкие волоски на руках встали дыбом.

А далеко впереди, точно по центру зеркальной стеклянной пустоты, что-то сидело.

Оно было огромным, размером с городской квартал. Неподвижным. Каменным. С исполинским телом напрягшегося перед прыжком зверя и тяжёлой человечьей головой. И эта каменная голова смотрела прямо на нас через всю бесконечную равнину. Смотрела неотрывно, хотя мы только что вышли из абсолютного ниоткуда, и взяться нам тут было просто неоткуда.

Оно нас ждало.

И я готов был поклясться всем, что у меня ещё осталось, что эта громадная каменная голова, не дрогнув ни единой грубо высеченной чертой, едва заметно, одними уголками мёртвых губ — нам улыбнулась.

Глава 45. Стеклянная равнина

Первый же шаг по стеклу едва не вышиб из меня дух.

Скользко было так, словно весь этот чёртов мир сперва надраили под каток, а сверху от щедрот плеснули масла. Мои грубые ботинки, привычные вязнуть в песке и цепляться за камни, с мерзким визгом проехались по идеальной глади. Я чудом устоял, балансируя на разъезжающихся ногах, но тут ударило с другой стороны. Долг под рёбрами — тот самый, который я нагло взял у тьмы за рывок сквозь каменную стену, — налился тяжёлым, выкручивающим кости свинцом. Колени подломились сами, будто мне разом, одним точным ударом перебили обе ноги. Я качнулся, нелепо и жалко взмахнул руками, как пьяный батрак на льду, и только каким-то животным усилием заставил себя выпрямиться.

Красиво прибыл, ничего не скажешь. Герой-победитель, великий сновидец, гроза переростков, чуть собственным носом стекло не вспахал перед всей округой.

Округа, впрочем, была совершенно пуста. Ни единой живой души, ни единого шороха, кроме здоровенной каменной громадины на самом горизонте. Она смотрела прямо на меня и не думала отводить глаз. Каменный истукан размером с хорошую княжескую крепость.

Я осторожно перевёл дух, стараясь дышать мелко, чтобы не тревожить саднящие рёбра. Воздух здесь был сухой, мёртвый, с мерзким привкусом горелой пыли на языке. Я попробовал позвать тьму обратно — не всю, только легонько потянуться к ней, нащупать ту тонкую, спасительную нить пути, по которой мы час назад срезали три дня песков до пары жалких шагов. Мелькнула трусливая, до одури сладкая мыслишка: а не пройти ли так и дальше? Резануть невидимым клинком по воздуху, шагнуть в слепую пустоту между стенками изнанки и вынырнуть уже там, у дальней гряды, где беззвучно бьют в небо фиолетовые молнии. Пройти мимо этого каменного истукана. Быстро, чисто, без пыли.

Тьма отозвалась.

Но не покорным, услужливым ручейком, как делала это раньше. Она вскинулась под кожей раскалённым стальным прутом, ударила по рёбрам так, что в глазах полыхнули белые слепящие искры. Рот мгновенно залило горькой, желчной слюной. Я согнулся пополам, упёрся трясущимися ладонями в колени и долго, с хриплым свистом втягивал сухой воздух, пережидая, пока эту дрянь отпустит.

Всё ясно. Мой кредит исчерпан до дна. Я забрал у неё вперёд слишком много, выжал досуха, и теперь она не даст мне и ломаного медяка, пока я не расплачусь по старому счёту. А платить было решительно нечем. На этом голом оплавленном стекле не водилось ни одной твари, ни одного завалящего переростка, чей чёрный песок мог бы погасить мой долг. Правило шестое я знал наизусть: тьма даёт взаймы охотно, но счёт всегда ведёт сама. Сегодня она предъявляла к оплате, и проценты мне совсем не нравились.

Значит, никаких больше срезанных углов. Пойдём ногами, как все нормальные люди. Если мы вообще ещё подходим под это слово.

— Ну что там? — глухо, с надрывом спросила Ариана за спиной. Голос сел до сипа, слова давались ей с явным трудом.

— Ничего хорошего, — честно ответил я, с трудом разгибаясь и вытирая грязным рукавом подбородок. — Пешком пойдём. Тьма меня к себе на пару миль не подпустит, обиделась.

Я медленно обернулся к своим.

Мы стояли на самой кромке — там, где рыхлый, зыбучий чёрный песок резко обрывался, словно отрезанный ножом, сменяясь стеклом. Ровная, идеально оплавленная гладь уходила за горизонт. В ней, как в застывшем чёрном озере, дробились и бесконечно множились редкие фиолетовые сполохи далёких зарниц. Каждая вспышка у гряды отражалась в стекле сотней бритвенно-острых бликов, разбегалась во все стороны и больно резала воспалённые глаза.

Было бы даже красиво, если бы не одно паршивое обстоятельство. Здесь всё было как на ладони. Отовсюду. Любая тварь за десять миль увидит нас ясно, как вошь на лысине.

* * *

Ариану надо было срочно усадить, пока она не рухнула на камни сама.

Я шагнул к ней, подхватил под здоровый бок, перекинул её худую, дрожащую руку себе через шею. Дотащил до последнего выступа чёрного камня на кромке — дальше начиналась голая стеклянная гладь без единого бугорка или спасительной тени. Осторожно опустил её на землю. Она тяжело привалилась к камню спиной, запрокинула голову и прикрыла глаза.

Выглядела она скверно. Лицо серое, как старая печная зола. Губы обметало сухой, растрескавшейся коркой. Повязка на боку опять набрякла тёмным и липким. Рана, которую распорол тот засадный переросток ещё у гнезда, не желала затягиваться — она сочилась и сочилась, упрямо отбирая у девчонки силы, глоток за глотком.

Сандра, не дожидаясь моей просьбы, стянула с плеча потертый бурдюк, привычным жестом встряхнула, прислушалась к глухому бульканью