Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

не касаться поверхности. Поднял глаза дальше и похолодел так, что свело живот. Их было много — десятки, может, сотня. Целое поле застывших людей прямо под нашими ногами. И у всех была одна и та же поза. Все они спешили. Все бежали, тянулись, рвались вперёд — к чему-то, что было им дороже осторожности. Кто-то замер с открытым ртом, будто в спешке выкрикивал ответ. Кто-то протягивал сжатую в кулаке горсть — то ли монеты, то ли что подороже. Седой, крепкий старик застыл на полушаге, вскинув худую руку к чёрному небу, — не то грозил кому-то невидимому, не то молил о пощаде.

А у самой поверхности лежал навзничь мальчишка. Младше меня на пару лет. Тощий, нескладный, стриженый под ноль, в драной казённой рубахе — точь-в-точь загонщик из тех, что ублюдок Эрик гонял на убой ради лишних монет. Рот мальчишки был распахнут в немом вопле. Стекло навсегда остановило этот крик на полуслове и держало так, должно быть, не одну сотню лет.

Я долго не мог отвести от него глаз. Дыхание перехватило. Он тоже куда-то бежал. Спешил успеть. И успел — только совсем не туда, куда рассчитывал.

Сандра бесшумно опустилась на колени рядом со мной. Снова прижала ладонь к стеклу прямо над искажённым лицом парня. Долго слушала, чуть склонив голову набок, словно пытаясь разобрать тихий шёпот. Потом медленно, страшно покачала головой.

— Пусто, — сказала она чужим, сдавленным голосом. — Марк, я не слышу их. Понимаешь? Совсем ничего. Мертвец — он всё равно звучит, хоть тихонько, хоть отголоском. Мёртвое всегда носит в себе старое. В домах мёртвых их всегда было отлично слышно. А эти…

Она сглотнула так громко, что я вздрогнул.

— Их там нет. Тело есть. А человека — нет. Как будто его выскоблили изнутри кривым ножом.

Меня продрало ледяным потом от макушки до пят. И не потому, что она сказала такую жуткую вещь. А потому, что я это чувствовал сам, своей собственной тьмой, — только не знал, как правильно назвать, пока она не произнесла вслух.

Я работал с «здесь». С самим присутствием. Моя тьма позволяла убрать его, спрятать, размазать по углам. Я умел сделать так, чтобы меня не было там, где я стою. И сейчас, склонившись над этим вмороженным парнем, я нутром узнавал знакомую, чисто сработанную чужую работу.

Из него вынули «здесь». Начисто. Выпотрошили.

Осталась пустая оболочка — руки, лицо, дешёвое копьё, — а того, что делало его им, того, что откликается, помнит, боится и дышит, — не осталось. Его не убили. Не сожрали. Его вычеркнули. Как я когда-то вычеркнул из себя шестьдесят восьмого на заставе, сунув его номерок учётчику, — только там ушёл один человек из моей памяти, а тут человека выскоблили из самого мира. Дочиста. Без следа.

Я узнал эту руку. Родную. Мою собственную. Только в тысячу раз сильнее.

— Они спешили, — сказал я вслух, хрипло, больше себе, чем замершим девочкам. Поднялся, обвёл тяжёлым взглядом поле застывших бегунов. — Все до одного. Смотрите. Бежали, кричали, совали кому-то плату. Торопились проскочить.

Я коротко кивнул на далёкую каменную голову.

— Мимо него. И вот чем это кончилось. Он их не сожрал. Он их стёр. За то, что торопились.

— За то, что бежали? — не поняла Ариана, её голос заметно дрогнул.

— За то, что отвечали не думая.

Я сам не знал, откуда это знание во мне взялось. Знал, и всё. Как знаешь, что огонь жжётся, ещё не сунув в него руки.

— Он о чём-то спрашивает. А кто отвечает наспех, лишь бы поскорее отвязаться и проскочить, — того он и заносит сюда. Под стекло. Насовсем.

Тишина вокруг нас сгустилась. Стала плотной, как мокрый войлок. Даже Ариана перестала шумно дышать сквозь зубы.

Я снова посмотрел под ноги, на молодого ходока с копьём. Он был чуть старше меня. Наверное, тоже думал, что он умнее всех. Что проскочит, срежет путь, обхитрит судьбу. Быстрый, ловкий, лёгкий на ногу.

Быстрый. Лёгкий. И его тут больше нет.

* * *

Вода не давала мне покоя всё то время, пока я разглядывал вмороженное поле.

У парня с копьём на поясе висела фляга. Пузатая, сшитая из толстой кожи, застывшая в стекле вместе с ним на глубине в ладонь от поверхности. И по тому, как она оттопыривалась — круглая, тугая, без единой вмятины, — я готов был спорить на свою правую руку: она полная до краёв. Он донёс сюда свою воду и не успел сделать ни единого глотка.

Двадцать жалких глотков у нас на троих. Ариана тает на глазах, бледнеет с каждой прошедшей минутой. А тут, прямо под ногами, чужая фляга, и до неё рукой подать.

Делать этого категорически не следовало. Я знал это нутром. Каждая жилка кричала благим матом: не трогай. Но жажда — дрянной советчик, а я двое суток толком не пил, отдавая свою крошечную долю раненой девчонке. Во рту пересохло так, что язык присох к нёбу.

— Марк, — предостерегающе сказала Сандра. Она не видела, куда я смотрю, зато отлично слышала, как я перестал дышать.

— Погоди. Тут вода. Целая фляга.

Я медленно опустился на колено. Достал из-за пояса костяной резец жильца — тот самый, что таскал ещё с дома-храма, — и осторожно ковырнул стекло прямо над флягой. Резец с мерзким скрипом скользнул, не оставив на поверхности даже царапины. Гладь была твёрдой, как гранит, и холодной той страшной, нездешней стылостью. Я налёг всем весом, скрипя зубами. Ничего. Даже стеклянной пыли не поднял.

Тогда я сделал величайшую глупость в своей недолгой жизни. Позвал тьму — самую малость, только чтобы поддеть край, пустить трещину.

Тьма откликнулась резкой болью в груди, как и обещала. Но не только болью. Под моей ладонью стекло вдруг потеплело. Ожило. Оно потянуло — мягко, ласково, неотвратимо. Потянуло мою руку в себя, вниз, к вмороженному парню, будто узнало во мне такого же и гостеприимно звало присоединиться.

Ладонь ушла в гладь по запястье, как в растопленный тёплый воск. Ещё миг — и засосало по локоть. Стекло не жгло и не резало. Оно принимало. Обволакивало.

Я рванулся назад с таким диким звериным хрипом, что опрокинулся на спину, больно ударившись затылком. Выдрал руку силой. Она вышла целой — только кожа на ладони и запястье была содрана докрасна и саднела так, будто её щедро вываляли в жгучей крапиве. Стекло за спиной немедленно застыло. Снова стало гладким и твёрдым, словно ничего и не было. Ни следа.

Я сидел на заднице посреди стеклянной равнины, баюкал