Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

— Полный ещё, — сухо отозвалась она. Её лицо оставалось непроницаемым. — Двадцать пять. Но раз воды тут нет, растянуть придётся.

— Дай ей три. И сама пей. Я обойдусь.

Сандра отмерила ровно, по счёту. Слепая привычка держать весь мир в числах и шагах никуда не делась, просто теперь она служила делу. Она поднесла деревянное горлышко к потрескавшимся губам Арианы. Та пила жадно, давясь, по-звериному вцепляясь побелевшими пальцами в кожу бурдюка, словно боялась, что отнимут. Вода уходила. Я смотрел, как вместе с ней убывает наша жизнь, и молчал. Двадцать два глотка на троих. На стекле, где нет ни капли влаги. Пока Эрик там, наверху, тащит полные фляги торной дорогой и в ус не дует.

Я отвернулся от них и снова поднял глаза на равнину. Прикинул, сколько до той каменной твари в центре. Далеко. Полдня хорошего ходу, если не больше — по такому стеклу особо не разбежишься. И идти к ней всё равно придётся, потому что спасительные фиолетовые молнии бьют где-то там, прямо за её широкой спиной. Наш выход. Другого пути просто нет. Я обшарил воспалённым взглядом весь горизонт, ища хоть малую складку местности, хоть узкую щель, чтобы прошмыгнуть стороной. Ничего. Равнина была гладкой и пустой, а посреди неё сидел хозяин, мимо которого не проскользнуть.

— Она не двигается, — тихо сказала Ариана, проследив за моим долгим взглядом. Она оторвалась от фляги, тяжело перевела дух. — Всё время, пока мы тут стоим, — не шевельнулась. Даже головой не повела.

— Сидит и ждёт, — согласился я, не оборачиваясь.

— Чего ждёт?

— Нас, наверное. Кого тут ещё ждать в такой дыре.

Мне это очень не нравилось. До зубовного скрежета. На изнанке не ждут. Местные твари либо жрут тебя сразу, едва почуяв, либо прячутся в песок, либо гонят по барханам, пока ты не свалишься с пеной на губах. А эта каменная образина сидела ровно посреди единственной дороги, никуда не спешила и глядела на нас так, будто у неё в запасе вечность. И самое паршивое: она была совершенно права. Достаточно было один раз взглянуть на это чёртово стекло, чтобы понять — оно застыло тут не вчера.

Сандра тем временем присела на корточки у кромки. Осторожно положила ладонь плашмя на стеклянную гладь. Замерла, превратившись в изваяние. Она всегда так слушала мир — не ушами, а всем телом, ловя мелкую дрожь через кости.

— Мёртвое, — наконец сказала она. Её лоб прорезала глубокая морщина. — Совсем. Ни шороха, ни отзвука. Я такого ещё никогда не слышала. Даже в мёртвой лощине что-то дышало под ногами. А тут — как в наглухо закрытом гробу.

Она отняла руку, торопливо и брезгливо вытерла ладонь о штанину, будто прикоснулась к гниющей дохлятине.

— Мне это стекло не нравится, Марк.

— Мне тоже.

— И свет тут гулять будет, — добавила она, коротко мотнув головой в ту сторону, где Ариана слабо возилась с проклятой повязкой. — Стекло. Любую искру растащит по всей округе, как по зеркалу.

Умная девочка. Дошла до того же, до чего и я, только чуток быстрее.

Я присел на корточки рядом с Арианой и сказал прямо, без лишних расшаркиваний:

— Свет больше не поднимаешь. Совсем. Ни искры, что бы ни случилось.

Она посмотрела на меня больными, запавшими глазами и всё поняла ещё до конца фразы. Ариана Сольвей была из старого дома, где детей с колыбели учат читать между слов и не задавать лишних вопросов.

— Меня тут видно, — не спросила, а констатировала она.

— Тебя тут видно с любого края. Ты одну искорку поднимешь — и вся округа, и вон тот каменный красавец на горизонте, и всё, что прячется по глубоким щелям, увидят точнёхонько, где мы сидим. Ты у нас теперь не фонарь. Ты у нас — маяк для всех желающих сожрать нас на ужин. — Я попытался ободряюще усмехнуться, но губы слушались плохо, вышла кривая гримаса. — Так что придётся тебе побыть просто раненой девчонкой. Уж извини. Никакого геройства.

— Всю жизнь мечтала, — пробормотала она и слабо, через силу, улыбнулась. — Только светить и умею. И вот на тебе.

В том-то и была главная, самая злая насмешка. На всей изнанке её свет был самым дорогим, что у нас имелось в запасе: он и пространственные врата открывал, и тварей слепил, и путь показывал. А здесь, на этом проклятом зеркале, он превращался в удавку на нашей же собственной шее. Оружие, которым нельзя воспользоваться, потому что первым же выстрелом убьёшь себя.

— Тогда пойдём тихо, — сказал я, с кряхтением поднимаясь на затёкшие ноги. — Медленно и тихо. Кто тут будет спешить — тот плохо кончит.

Я ещё не знал, до чего был прав. Но узнал очень скоро.

* * *

Мы двинулись вдоль кромки, забирая стороной, двигаясь на ощупь, жадно приглядываясь к равнине. Я терпеть не мог сунуться в открытое место, не оглядев его со всех сторон. Ариана шла медленно, тяжело опираясь на моё плечо, вцепившись в куртку так, что у неё побелели костяшки пальцев. Сандра держалась справа, ведя свободной ладонью по воздуху, как по невидимой стене, и каждый шаг ставила с выверенной осторожностью крадущейся кошки.

Стекло под ногами было не везде чистым.

Сначала я подумал, что это просто глубокие трещины или мутные пузыри — огромные тёмные пятна, вмороженные в толщу под гладкой поверхностью. Мы подошли ближе, я пригляделся, моргнул, не веря глазам, и встал как вкопанный.

Это были люди.

Под стеклом, на разной глубине, застыли человеческие фигуры. Не голые кости, не сгнившие тела — целые люди, как есть, в дорожной одежде, с волосами, с зажатым в руках оружием. Их залило оплавленным стеклом, как мелких мух заливает древесной смолой. Они так и остались там, где стояли в свой последний миг.

Один был совсем близко к поверхности — в двух ладонях подо льдом глади. Я мог ясно разглядеть каждую морщинку на его лице, каждую пору. Молодой парень, ходок, с потрёпанной холщовой котомкой за плечами и коротким копьём в крепко сжатой руке. Он рванулся вперёд. Это читалось во всём: в резко выброшенной ноге, в перекошенном криком рте, в том, как он отчаянно тянул свободную руку к чему-то впереди. Бежал со всех ног, не жалея дыхания. И прямо на бегу его вморозило в стекло, будто он влетел с разгона в невидимую стену и та мгновенно, за один удар сердца, затвердела вокруг него.

— Что там? — Ариана напряглась, вцепившись мне в плечо ещё крепче. — Марк, что?

— Погоди.

Я осторожно присел над вмороженным, стараясь