Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

Но я сейчас не за тем пришёл. — Он помолчал. Для него, привыкшего рубить фразы топором, это было невероятной редкостью. — Я тебе долю предлагаю, Марк. Не разовую, с одной удачной туши. Насовсем. Иди ко мне в ватагу. И не простым бойцом на убой, не шестёркой бегать. Правой рукой пойдёшь.

Вот оно. Я чуял это нутром, чуял, что к этому всё неумолимо идёт, с того самого мига, когда его глаза алчно расширились при виде меча.

— У тебя, — Эрик подался чуть вперёд и доверительно понизил голос, — внутри сидит такое, чего я за все свои долгие годы на изнанке в глаза не встречал. Светоносцев видал, полно их. Слухачей видал. А такого — нет. Это же чистая, дикая смерть из рук.

В его глазах разгорался тяжёлый, нездоровый алчный огонь.

— Пойми ты, водник. С тобой да с твоей девкой-фонарём мы бы по этим Пескам прошли, как горячий нож сквозь старое сало. Любые запертые врата — наши. Любая тварь ляжет. Любая банда нам ноги целовать будет. Прячь свои фокусы от лишних глаз, я своим глотки наглухо заткну. Будем работать чисто, без пыли. Со мной. Вместе. Держать всё будем в кулаке.

Тьма под моими рёбрами сладко шевельнулась.

Отозвалась на его голос лениво, сыто, пугающе узнавающе. Потекла по воспалённым венам обжигающим, пьянящим ручейком. Ей до одури, до судорог нравился Эрик. Нравилось то, как уверенно он говорит. Нравилось это его веское, хозяйское «всё наше». Древнее право того, кто бьёт первым и насмерть.

И ведь самое паршивое, самое страшное — она была права. На один постыдный, обжигающий миг я себе это явственно представил. Разрешил себе это увидеть во всех красках. Как я иду по чёрным Пескам не жалким, загнанным зверем, трясущимся над каждым глотком тухлой воды. Не грязным оборванцем. А хозяином. Как темнота покорно стелется безопасными тропами, как твари в ужасе жмутся по глубоким норам. Как ни один продажный учётчик на заставе, ни патруль безжалостных стирателей мне больше не указ. Настоящая, неоспоримая сила. Без вечной, выматывающей душу нужды, без лихорадочного счёта на жалкие кроны. Эрик предлагал мне перестать быть добычей вообще. Вычеркнуть себя из этой пищевой цепи навсегда.

И самое мерзкое, от чего мне мгновенно захотелось блевать — я этого хотел. Всем своим изломанным, уставшим нутром хотел сказать «да», пожать его мозолистую руку и наконец-то выдохнуть.

Я медленно втянул в лёгкие спёртый воздух.

— А малец? — спросил я, кивнув подбородком туда, где сидел цыплячья шея с жалкими остатками перепуганных загонщиков. — Дети твои. Загонщики. Их куда денешь, Эрик?

Он презрительно поморщился, как от досадной назойливой мухи.

— А что дети? Двое вон уже вытянулись, через год в полноценную долю войдут, если, конечно, доживут. Этот мелкий — шустрый, годный пацан. Жалко, девку вчера потеряли, лёгкая была на ногу. — Буднично, просто, без единой капли злобы или сожаления. Как рутинная убыль скота после суровой зимы. Пало две головы, ну и бес с ними, заведём новых. — Ты, я погляжу, всё себя из-за неё травишь. Брось дурить. Сам же видишь: спас одного, потерял одного. Размен абсолютно честный. А по уму, по моему уставу, надо было вчера козырёк ронять, как заранее договаривались. Рубанул бы по рычагу — и царя бы чище взяли, и наши все целы остались. Это твоё хвалёное благородство нам девчонку и стоило, если уж на чистоту. Чувства, Марк… — Он постучал грязным пальцем по виску. — Вот тут они дороже всего обходятся. Роскошь это. На изнанке за любую роскошь платишь кровью.

И в этот самый момент, глядя прямо в его спокойные, уверенные в своей правоте глаза, я понял, что он прав.

Не в том, что моё благородство стоило Лиске жизни. А в том, что во мне и правда сидит то, чего он никогда не встречал. Что я бы действительно прошёл по этим Пескам, как раскалённый нож сквозь мягкое масло. С тьмой, с клинком, помноженными на его холодный расчёт — без этой вечной ноющей тяжести чужих жизней на шее — мне было бы невероятно легко. Бесконечно легко. Сытно. Просто.

Если бы я согласился, я бы стал лучшим Эриком, чем сам Эрик.

* * *

Я поднялся. С огромным трудом, стиснув зубы до зубовного скрежета — бедро тут же прострелило острой болью. Пришлось опереться ладонью о холодный камень, чтобы не рухнуть обратно.

— Знаешь, в чём главная беда, Эрик, — сказал я, глядя на него сверху вниз. Голос окончательно стал сухим и ломким. — Ты ведь почти во всём прав. Каждым своим словом. Я на тебя всю эту дорогу смотрел и откровенно презирал, думал — вот же ублюдок. А правда в том, что я тебя очень хорошо понимаю. Мы с тобой из одного котла хлебали. Ту же самую приютскую науку проходили: доброта — это заём под лютый процент, слабого тратят в расход, сильный доходит. Выживает тот, кто никогда не оглядывается. Я это знаю не хуже тебя. Вбили накрепко.

Эрик довольно кивнул, решив, что я просто набиваю цену перед тем, как ударить по рукам.

— Вот и я о чём толкую, водник. Мы с тобой поймём друг друга.

— Только мой счёт с твоим всё равно не сходится.

Он перестал удовлетворённо кивать и напрягся, как гончая.

— В первый мой день тут, на узловой станции, — чеканя каждое слово, произнёс я, — в темноте под тварью кричал пацан. Сорок первый номер. И вся моя приютская наука орала мне в оба уха: не беги на крик! Не знаешь, кто кричит — сиди тихо. Береги шкуру, идиот! Твоя наука. А я побежал. Тварь его взяла прямо у меня на глазах, но я — побежал. И вчера, когда твой долбаный козырёк надо было ронять на тварь, я опять побежал. На крик. Против всей твоей безупречно правильной арифметики. Против выгоды.

Я медленно вытянул вперёд правую руку. И позвал тьму. Открыто. При нём, при бледном свете грозовых зарниц.

Отклик пришёл мгновенно, без задержек. Чёрный песок поднялся откуда-то из-под рёбер, стёк по руке, послушно закрутился водоворотом в ладони и отвердел тонкой, звенящей линией. Чёрный меч.

Только теперь всё было совершенно иначе. Вчера над мёртвой девчонкой он вырвался сам, на крови и животной злости, дикий и необузданный, как сорвавшийся с цепи бешеный пёс. А сейчас я звал его сам. Своей ясной, осознанной волей. И он шёл на зов покорно, ложился в ладонь, как привычный, тяжёлый инструмент старого мастера. Я перестал его прятать и бояться. Он был мой