Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

Наступила тишина. Оглушительная, давящая на перепонки, вязкая тишина.

Я стоял на коленях, жадно, со свистом хватал ртом спёртый, воняющий озоном и кровью воздух. Чёрный меч в моей правой руке стремительно таял, осыпался обратно в пустоту, утекая песком сквозь дрожащие пальцы. А по моей собственной спине, вдоль взмокшего хребта, глубоко под рёбрами широкой волной разливалось горячее, сытое, почти сладкое довольство. Тьма ликовала. Мы только что своими руками убили великого хозяина этой земли, забрали его древнюю жизнь, и теперь моя тьма откровенно млела от первобытного наслаждения, отогревалась на моей крови и тихо, ласково мурлыкала под самым сердцем.

И вот это ощущение оказалось во сто крат страшнее вида мёртвого царя. Страшнее вообще всего на свете.

Потому что в глубине души, там, где не принято врать самому себе, мне тоже было хорошо. Отвратительно, до дрожи в коленях — хорошо.

* * *

Я с огромным трудом заставил себя подняться. Девчонку с нелепыми косицами я нашёл ровно там же, куда её безжалостно швырнуло царским жалом. Подходить вплотную не стал. В этом не было ни малейшего смысла. От неё на песке осталось до обидного мало, а я по своему богатому приютскому опыту слишком хорошо знал, что бывает с твоей головой, когда подходишь и начинаешь вглядываться в детали оторванных конечностей.

Я просто стоял, ссутулившись, и молча смотрел на бесформенное бурое пятно, жадно впитывающееся в сухой песок. Дал себе ровно одну минуту. Больше времени на скорбь я позволить не мог.

Мальчишка — цыплячья шея — неслышно выбрался из своей спасительной щели. Абсолютно целый, трясущийся мелкой дрожью, с ног до головы перепачканный моей собственной кровью и белой каменной крошкой. Подошёл, встал рядом со мной, плечом к бедру. Долго, не мигая, смотрел на бурое пятно. Потом перевёл взгляд на меня. В его пустых, выгоревших глазах не было ни детских слёз, ни панического ужаса. Там плескалось только тупое, безжалостно взрослое понимание того, как скверно устроен этот паскудный мир.

— Это Лиска была, — сказал он наконец, очень тихо, почти без выражения. — Мы с одного эшелона сюда приехали.

— Знаю, — соврал я не моргнув глазом, хотя, разумеется, понятия ни о чём не имел. — Иди к остальным, пацан. Тебе здесь делать нечего.

Он не шелохнулся.

— Ты ведь за ней побежал, — произнёс он, глядя мне прямо в переносицу. — Не за рычагом своим деревянным. Ты за ней прыгнул.

— Иди, я сказал, — повторил я с нажимом, отворачиваясь.

Он молча развернулся и побрёл прочь — к троим уцелевшим товарищам-загонщикам. Те сбились в жалкую кучку у стены теснины и смотрели на меня во все глаза, как на ожившее пугало. Их осталось трое. А было четверо. Если судить по неписаному уставу Эрика — это считалось вполне приемлемыми потерями. Малая, можно сказать, смешная кровь: завалили хозяина впадины, а из расходников потеряли всего-то одного никчёмного мальца. Любой ублюдок в здравом уме сказал бы, что сделка вышла просто на загляденье.

Ариана тем временем неуклюже сползла со своего уступа, держась одной рукой за стену, и, прихрамывая, кое-как доковыляла до меня. Лицо у неё было цвета старой золы, губа прокушена до крови в попытках сдержать стон боли. Про дохлого царя она не сказала ни единого слова. Она посмотрела на бурое пятно Лиски, потом подняла глаза на меня — и в её глубоко запавших глазницах я отчётливо увидел ровно ту же самую тёмную, разъедающую тоску, что прямо сейчас грызла меня самого.

Сандра так и стояла поодаль, в полумраке, отвернув своё незрячее, бледное лицо в темноту. Она всё слышала. Каждый шорох этого короткого боя. И тот единственный, булькающий, оборванный всхлип Лиски она, конечно, тоже слышала.

Я отвернулся от них всех. Сплюнул горькую слюну и пошёл искать воду. Мне просто необходимо было заняться хоть чем-то понятным и простым.

Вода обнаружилась за огромной тушей поверженного царя. Там, где эта древняя громада долгие годы сторожила свою яму, в глубокой трещине между монолитными камнями пробивалась тонкая, прозрачная, ледяная струйка, неспешно собиравшаяся в природной каменной чаше глубоко внизу. Это была та самая вода, ради которой всё это кровавое дерьмо вообще затевалось. Я спустился на корточки, припал разбитым ртом прямо к прохладной поверхности, уже не считая глотки, не отмеряя доли, — и пил, пил жадно, захлёбываясь, пока от холода не свело скулы, пока живот не сделался каменным и неподъёмным. Затем сорвал с пояса бурдюк и наполнил его до самых краёв. Двадцать пять полновесных глотков. Под завязку. Впервые за столько долгих, изматывающих дней он был полным.

Проклятая жажда, что незримо давила на наши шеи с самого суда у весов, наконец-то отпустила. Взяла и просто разжала свои сухие, костлявые пальцы, и всё.

По уму, я должен был чувствовать ликование, радость победы, облегчение. Но я чувствовал только звенящую, сквозную пустоту в груди.

Срубленное жало царя так и осталось лежать в чёрном песке — огромное, костяное, густо перепачканное чёрной кровью и оплавленным стеклом. Это были кроны. Большие, полновесные кроны, если мы, конечно, сумеем дотащить эту дуру до людей. Эрик уже топтался над трофеем, потирая грязные руки. Он в уме лихорадочно прикидывал вес, цену, долю риска при дороге назад, в точности так же, как он прикидывал и взвешивал всё на свете.

— Ну что, водник, — нарушил тишину барышник, даже не оборачиваясь в мою сторону. Но голос у него звучал совсем иначе, чем прежде. Без привычной издевки и хозяйского тона. — Удружил ты нам. Нечего сказать, удружил.

Я продолжал молчать, вытирая мокрый подбородок тыльной стороной ладони.

— Я ведь, признаться, так толком и не разглядел, чем ты его оприходовал, — Эрик наконец медленно повернулся ко мне всем корпусом. Его коронной, кривой усмешки на лице больше не было. На меня смотрел тот самый цепкий, холодный, взвешивающий прищур матёрого барышника. Только теперь он оценивал не загнанную лошадь. Он мерил меня. — Свет, конечно, был, это я прекрасно видел. Светоносица твоя постаралась на славу, тут без вопросов. А вот чем именно ты ему такую хреновину снёс, да башку непробиваемую проткнул — вот этого я не разглядел. Темно было, знаешь ли. Выглядело всё так, будто сама темнота ожила и его взяла.

Он сделал короткий, пружинистый шаг ко мне. Я скосил глаза. Прямо за его спиной, у самого выхода из теснины, плотно сгрудилась вся его ватага. Они опустили копья, но не бросили их. Они не отрываясь смотрели на меня. В абсолютном, тяжёлом молчании. И смотрели