Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

была не просто тупым и злобным зверем, за которым мы пришли. Это был древний, безмерно старый, дьявольски хитрый хозяин своей ямы, который чуял любую фальшь и западню самой кожей, каждым суставом, каждой пластиной панцира.

— Чего он встал, мать вашу?! — сорванным, паническим бабим визгом заорал кто-то невидимый в задних рядах ватаги. — Гони его дальше! Чего он встал-то?!

Но гнать было некому. Загонщики свою работу выполнили до конца — приманили тварь и привели к порогу. Дальше по всем неписаным правилам игры царь должен был сам, не разбирая дороги, насадиться на железные колья. А он не лез. Он стоял неподвижно в трёх коротких шагах от стальной гребёнки, плавно поводил слепой мордой из стороны в сторону, и я буквально кожей, до колючих мурашек, чувствовал, как в этой древней, холодной башке со скрипом проворачиваются мысли. Он вдумчиво и неспешно считал нас. Прикидывал расклады. Искал в темноте того самого умника, кто осмелился всё это подстроить в его законных владениях. И, не нащупав сразу главаря, решил для разминки начать с самой лёгкой и доступной добычи.

Царь чуть повёл длинным хвостом — и одним ленивым, чудовищно хлёстким и текучим движением, совершенно без замаха, ударил смертоносным жалом вбок. По широкой, подлой дуге, играючи обходя частокол копий.

Туда, где у самого края расщелины, неловко оступившись, замешкался один из загонщиков.

Четвёртый. Тот самый, что не успел заскочить в щель вслед за остальными.

Я даже крикнуть не успел. В горле просто разом пересохло.

* * *

Говорят, перед смертью время замедляется, течёт густо, как старая смола. Полное, беспросветное враньё. Время не замедлилось ни на миг. Наоборот, оно будто сорвалось с цепи — прыгнуло вперёд, рвануло рваными, болезненными кусками так быстро, что мои глаза попросту не поспевали за картинкой.

Жало, огромное, тяжелое, как корабельный якорь, с жутким рассекающим воздух свистом шло прямо на ребёнка. Это была девчонка — самая мелкая из них. Я только и успел разглядеть в темноте, что две тощие, растрёпанные косицы да распахнутый в беззвучном крике рот, полный животного ужаса. Она заметалась, ноги скользнули по предательскому песку, и она рухнула на четвереньки, тщетно пытаясь отползти. А сверху на неё уже падало костяное остриё, способное пробить насквозь даже монолитный камень.

Но это было не всё. Рядом, буквально в трёх шагах от неё, у самого входа в спасительную щель, застрял тот самый мелкий загонщик с цыплячьей шеей. Его обломок древка намертво зацепился за острый выступ скалы, и пацан, вместо того чтобы бросить ненужную деревяшку и бежать, отчаянно дёргал её на себя, не желая расставаться с единственным подобием оружия. Он ещё даже не понял, что игры давно кончились. Не видел, что хвост твари уже идёт по дуге и сметёт его следующим, как только покончит с девчонкой.

Двое детей. По разные стороны входа в теснину. И между ними, на долбаном каменном козырьке, лежал я.

«Держи роль до конца, — ударило в черепе жёстким, как пастуший кнут, голосом Эрика. — Роняй козырёк, водник. Придерживай тварь. Бросишь рычаг — мы все откроемся, и нам крышка».

Он был прав, сукин сын. Брось я сейчас этот кусок полированного дерева — и весь его вылизанный план мгновенно посыплется в труху. Царь развернётся, уйдёт из смертельного горла на простор, и тогда мы все ляжем здесь, удобряя песок. И я, и раненая Ариана, и слепая Сандра, и вся эта орущая от страха ватага. Все до единого. Расклад выходил предельно простой и безжалостный, как лезвие ножа: жалкие жизни двоих нищих детей против жизней всех нас. Эрик на моём месте дернул бы рычаг, раздавил бы тварь вместе с ними и даже не сморгнул бы, равнодушно перешагнув через переломанные детские трупы. Любой нормальный человек в этих областях поступил бы точно так же, если хотел дожить до завтрашнего утра.

Поэтому я просто разжал пальцы и бросил рычаг.

Я до сих пор толком не понял, как именно оказался внизу. Тело сработало быстрее неповоротливого рассудка. Я просто снял с себя всю тяжесть разом — рванул клубящуюся внутри тьму так резко, что под рёбрами громко и отчётливо хрустнуло, — и слетел с высоченного козырька в чашу. Легкий, пустой, как высохший на палящем солнце лист. Я летел не к спасительной щели, где возился мальчишка с деревяшкой. Я летел к девчонке на песке. К той, что была ближе к падающему жалу. К той, у которой шансов не было вообще никаких.

Не успел.

Опять, мать вашу, не дотянул. Как тогда, в мой первый чёртов день в этих пустошах, с тем тощим пацаном на узловой станции, которого разорвало на куски прямо на моих глазах. Опоздал на те же самые проклятые два шага. Как всегда. Это постепенно становилось дурной, тошнотворной привычкой.

Жало вошло в девчонку в тот самый миг, когда мои ботинки ещё не коснулись песка. Мягко, без малейшего замаха, без единого звука сопротивления плоти — именно так разогретый на огне нож входит в подтаявшее масло. Я падал и смотрел широко открытыми глазами, как массивное остриё прошило её худенькое тело насквозь. Как девчонку резким, ломающим кости рывком вздёрнуло над землёй. Как беспомощно мотнулись в воздухе те самые две косицы. Она не успела даже закричать. Раздался лишь один короткий, жуткий, булькающий всхлип, полный крови. И всё. Конец истории. Царь небрежно, лениво дёрнул хвостом, брезгливо стряхивая с кости то, что ещё секунду назад было живым, дышащим человеком, — словно налипший ком грязи. И смертоносный маятник уже пошёл обратно, набирая скорость для нового удара.

Прямо к пацану с цыплячьей шеей.

На этот раз я успел. Я рухнул на мальчишку сверху всей своей внезапно вернувшейся массой. Сгрёб его в охапку, не разбирая рук и ног, с силой вмял в узкую щель, впечатав в ледяной камень скалы, и намертво накрыл собственным телом. Костяное жало с оглушительным треском ударило в монолит ровно в том месте, где секунду назад торчала его голова. Во все стороны со свистом картечи брызнула острая каменная крошка. Десятки горячих осколков впились мне в спину, легко пробивая плотную ткань куртки, оставляя кровоточащие, жгучие борозды. Пацан подо мной даже не пискнул, не шевельнулся — только мелко, часто и загнанно дышал мне прямо в ключицу, словно пойманный в кулак уличный воробей.

Я лежал на нём, вжавшись изодранным лицом в шершавый, пахнущий древней пылью камень, чувствуя железистый вкус собственной крови на губах, и слушал гулкий грохот своего сердца, бьющегося где-то в горле.

А