Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

и безнадёгой узловой станции, нас вот точно так же заталкивали в вагоны — сброд никому не нужных двенадцатилеток в мешковатых робах, с пустыми глазами. А кто-то взрослый, сытый, одетый в целую куртку, стоял с планшеткой, считал нас по головам и решал, кому в какой котёл отправляться. Эрик в тот день ехал в головном вагоне. Он смотрел на нас, проходя мимо, и скользил взглядом как по сломанной мебели, которую везут на растопку.

Ничего не изменилось. Он и сейчас ехал в своём комфортном головном вагоне. Только теперь этим вагоном была вся эта проклятая изнанка мира, а сломанной мебелью — вот эти четверо заморышей с палками, которых он собирался хладнокровно погнать под клешни и жвала твари размером с дом. Только ради того, чтобы кто-то постарше, поумнее и посильнее смог дойти до спасительной воды, отделавшись «малой кровью».

А я ведь только что стоял и мысленно пожимал руку этому плану. Стоял тут, кивал, как болванчик, высчитывал углы и прикидывал, как сподручнее завалить тварь. Я уже занёс ногу, чтобы забраться в этот головной вагон и сесть на скамейку рядом с Эриком.

— Вот этих? — переспросил я. Собственный голос показался мне чужим. Скрежещущим, как камень о камень.

— Этих, — не моргнув глазом, спокойно подтвердил Эрик. — А что тебя смущает? Тела лёгкие, бегают быстро. Из-под жала такой шкет увернётся втрое быстрее, чем взрослый мужик. А если вдруг и не увернётся — потеря невелика.

Потеря невелика.

Я неотрывно смотрел на этого мелкого с обломком копья. На его выгоревшие, пустые глаза. И тьма внутри меня вдруг шевельнулась. Впервые за весь этот бесконечный, кровавый день она шевельнулась не от сытого, ленивого довольства, которым кормилась все эти часы. Она шевельнулась от злости. От очень, очень холодной, первобытной злости.

Вот она. Та самая черта. Черта, которую я нащупывал минуту назад и никак не мог разглядеть. Вот она, прямо передо мной — в виде четырёх измождённых детей с палками в дрожащих руках, которых сытый, уверенный в себе ублюдок в целой куртке собирался гнать на верную смерть. Чтобы самому дойти до воды с чистыми руками. По этой черте ровно пополам разламывался весь хитроумный устав Эрика. Вся гнилая приютская арифметика выживания. Вся та удобная, тёплая дрянь, которую нашёптывала мне моя тьма.

И я понял, что не переступлю через неё. Чего бы это ни стоило. Даже если из-за этого к чертям собачьим рухнет весь его идеальный план. Даже если мы все тут ляжем костьми на этих камнях.

Но сначала нужно было свалить царя. А для этого мне придётся пожать ему руку.

Эрик всё так же стоял с протянутой ладонью, ожидая, когда я отвечу на рукопожатие. Терпеливо. Без суеты. Он умел ждать. Все хищники на этой изнанке умели ждать своего часа — и тот многотонный царь в ущелье, и Эрик.

Я протянул руку.

Глава 43. Черта

Колено упиралось в выщербленный ветрами, острый как бритва камень, и за прошедший долгий час эта тупая, пульсирующая боль сделалась мне почти родной. Более того — она оставалась едва ли не единственной вещью во всем мире, которая удерживала в башке хоть какую-то ясность, пока всё остальное измученное тело тихо, но настойчиво умоляло бросить эту затею и сдохнуть прямо здесь. Желательно быстро и без лишних мучений. Я лежал животом на холодном, шершавом козырьке скалы, нависшем над самым устьем каменной расщелины, жевал сухую пыль и считал. Не потому, что мне так уж хотелось заниматься подсчетами перед возможной смертью. Просто пересохший рот сам, без моего ведома, перебирал тот жалкий огрызок ресурсов, с которым мы собирались воевать против местной природы.

Шесть глотков тёплой, отдающей тиной и железом воды на самом дне кожаного бурдюка. Один раненый светоносец с пробитым боком, который сейчас и на ноги-то не встанет без чужого плеча. Одна слепая девчонка, чьё единственное оружие — короткий нож, которым разве что хлеб резать, да умение слушать, как дышат камни. И, разумеется, я собственной персоной — с рваной горящей дырой в бедре, отбитым до черноты правым плечом и тяжелым куском бронзы, гордо именуемым кхопешем. Против настоящей царской брони этот древний тесак годился примерно так же, как ржавая ложка против крепостных ворот.

Великолепный расклад. Просто мечта идиота. Если кто-то надумал бы написать пособие о том, как не надо охотиться на тварь размером с крепкий двухэтажный дом, наша компания украсила бы первую страницу.

Подо мной, на дне извилистой каменной кишки, всё уже было готово к бою. Ватага рыжего барышника Эрика, насквозь пропахшая кислым потом, застарелой кровью и скверным куревом, встала двумя плотными стенками вдоль узкого горла теснины. Прямо там, где отвесные бока скалы сжимали проход до ширины хорошей крестьянской телеги. Упёртые в монолит тупыми концами, вперёд торчали тяжёлые, окованные железом рогатины и копья. Это был даже не строй в привычном понимании. Это был ощетинившийся, смертоносный частокол. Стальная ржавая гребёнка, на которую по задумке Эрика полагалось с разгону насадить старого хозяина этой ямы, когда тот, ослеплённый и взбешённый, дуром попрёт в узкое горло за своей добычей.

Слева от меня, на каменном балконе чуть ниже, скорчилась Ариана. Одной дрожащей рукой она судорожно прижимала к рёбрам набухшую от свежей крови тряпку, другой изо всех сил цеплялась за уступ, чтобы не свалиться вниз. Драться она не могла. Даже ходить могла с огромным трудом, оставляя за собой тёмные капли. Но вскинуть ладонь и плеснуть чистым, выжигающим глаза светом в нужную секунду — на это её ещё должно было хватить. Я очень, очень хотел верить, что её на это хватит, потому что в противном случае мы все останемся лежать в этих песках навсегда, и никто даже не придёт собирать наши кости.

Справа, забившись в самый тёмный и глубокий угол расщелины, сидела Сандра. Она служила этой оборванной ватаге глазами — для всего того, что обычные, зрячие человеческие глаза поймать не успевали. Тьма и камень пели ей свои неслышные песни, и она слушала их, замерев, как натянутая тетива арбалета.

А я лежал наверху, вцепившись побелевшими пальцами в длинный, отполированный чужими мозолистыми руками брус-рычаг, и держал в свободной ладони собственную тьму.

План Эрика был хорош. Спорить с этим мог только круглый дурак. План был на удивление чистый, выверенный до мелочей и безжалостный, как удар мясницкого топора по хребту. И всё в нём, от первого шага до последнего вздоха, было расписано по нотам.

Кроме одной крохотной