Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

кто этого не догонял в первый же месяц, того вытряхивали до костей и пускали в расход. Я догнал рано. Я научился прятать руки в карманы и никогда, ничего не брать. Лучше я буду сутками спать голодным на голых промерзших досках, свернувшись клубком, но останусь свободным, чем сожру чужую порцию каши и навсегда стану чьей-то послушной вещью.

А сейчас Эрик тянул мне флягу. И вместе с ней он протягивал мне свой устав. Свои неписаные правила. Возьмёшь эту воду — поставишь невидимую подпись. Войдёшь к нему в долю. А войдя в долю, ты начнёшь жить по его счёту, а не по своему.

Я слишком хорошо знал, чем всегда заканчивается такая бухгалтерия. Я только что имел сомнительную честь смотреть в упор на многотонного царя, который по таким же правилам держит всё своё гнездо в ущелье. Сильный жрёт, слабый служит кормом.

И всё-таки.

За моей спиной Ариана сделала очередной рваный, сиплый вдох, перешедший в глухой стон. На дне её бурдюка плескалось ровно шесть глотков. А царь лежал поперёк дороги к спасению. Я мог сколько угодно выпячивать грудь, сжимать зубы и гордиться тем, что не беру в долг, но гордость не умеет зашивать распоротые бока. Гордость не превращает пещерную пыль во влагу. Я был зажат в глухой угол, придавлен плитой. А из таких углов у меня выход всегда был только один: бери то, что дают, жри в три горла, чтобы набраться сил, а потом уже, на бегу, придумывай, как соскочить и не заплатить по счетам.

— Сандра, — сказал я тихо, даже не повернув головы, не спуская глаз с Эрика. — Иди, возьми флягу. Ариане.

Сандра замерла на секунду. Слепая стояла абсолютно неподвижно, как изваяние, но я знал — она всё слышала и всё поняла. Затем она медленно, не делая резких движений, убрала нож за пояс, шагнула вперёд. Прошла эти бесконечно долгие десять шагов, отделявшие нас от ватаги, забрала бурдюк из рук Эрика, не проронив ни звука и не изменившись в лице, и вернулась обратно. Я слышал, как она осторожно опустилась на колени. Слышал влажное чмоканье вытащенной деревянной пробки. Слышал, как она поит Ариану — скупо, строго по глоточку, бережно придерживая её затылок. И Ариана пила. Жадно, с мучительным захлёбом, проливая капли на подбородок. Так пьёт только живой человек, который изо всех сил цепляется за ускользающую жизнь.

— Умный мальчик, — Эрик опустил пустую руку и довольно хмыкнул, выпрямляясь. — Я же знал, что мы договоримся. Мы с тобой, водник, из одного теста слеплены. Только ты зачем-то всё кочевряжишься, лицо пытаешься держать, а я давно перестал этой дурью маяться.

Из одного теста. Он уже бросал мне эту фразу там, на весах. И самое мерзкое, самое разрушительное крылось в том, что он был абсолютно, дьявольски прав. И я знал это куда лучше, чем он сам.

Я ведь всё своё детство собирал крохи той же самой жестокой науки, что и он. Не верь ни единому слову, даже если клянутся матерью. Ни с кем не делись последним, потому что завтра этот кто-то сожрёт твоё и даже спасибо не скажет. Не оборачивайся на чужой плач во тьме барака — плачут только слабаки, а слабакам суждено сдохнуть. Тот, кто упал, сам виноват в своей слабости, ему уже не поможешь, только сам подставишься под удар. Спасай свою шкуру любыми путями, зубами вырывай себе место поближе к печке, а остальное — не твои проблемы. Эрик не сам выдумал эту философию. Эту непреложную мудрость нам обоим вколачивали кулаками, пряжками ремней и хронически пустым брюхом. Мы впитывали её с каждым ударом палки надзирателя, с каждой украденной из-под носа порцией баланды. Эрик оказался примерным, блестящим учеником. Он выучил этот урок до последней точки, сдал экзамен на отлично и навсегда перестал притворяться, что у него вообще есть такое понятие, как совесть. Зачем нужна совесть, если она не насыщает желудок и не греет в холода?

А я… я однажды свернул на чужой крик. Один раз, в самый первый день в этих проклятых песках, я побежал на истошный вопль сорок первого. Я не успел, опоздал, его разорвали на куски до того, как я добежал. Но я — побежал. И с тех самых пор всё кочевряжусь, как он удачно выразился. Таскаю на собственной шее мёртвых. Отдаю последние капли бесценной воды слепой девчонке. Не бросаю раненую, когда логика кричит, что надо бежать без оглядки, спасая свою жизнь.

Вся колоссальная разница между нами крылась в этом единственном, дурацком свороте не туда. Знал бы Эрик, как часто, как невыносимо, до боли в суставах мне хочется свернуть обратно. Вернуться туда, где всё предельно просто и кристально понятно. Где люди вокруг тебя — уже не живые души. Строчки в смете, доли в пайке, цифры в отряде. Где у тебя не скручивает кишки судорогой страха за каждого встречного, где можно сухо сложить потери, поделить прибыль, лечь на голые камни и спать спокойно, без кошмаров. Моя тьма внутри меня обожала такие мысли. Тьме невероятно нравился Эрик. Она давно нашёптывала мне его устав, только без единого слова. Она разливалась вдоль позвоночника тёплым, уютным, сговорчивым гудением: ну же, возьми своё, отдели лишнее, не жалей балласт, ты же сильный, ты выживешь, а они нет.

Стоять напротив Эрика было всё равно что пялиться в мутное, грязное зеркало. И отчётливо видеть там себя — такого, каким я гарантированно стану, стоит мне только дать слабину и перестать кочевряжиться.

* * *

— Я был бы полным кретином, если бы не выложил тебе всё прямо, без обиняков, — продолжил Эрик, отряхивая колени от каменного крошева. — Светоносец мне нужен больше всего остального. У молний в темноте без хорошего света — верная смерть для всех. И вот ей, — он выразительно кивнул в сторону лежащей Арианы, — со мной было бы куда лучше. У меня есть крепкие люди, у меня полные фляги воды на всех, у меня даже лекарь какой-никакой в отряде затесался. Я бы её выходил. Поднял бы на ноги и довёл до самого выхода целой. А с вами она тихо ляжет в этот песок, водник. И ты сам это прекрасно понимаешь, не хуже меня.

Он сделал шаг ближе. В этот раз я не стал поднимать кхопеш. Эрик присел на корточки рядом с Арианой. Движения у него были не наглые, скорее обманчиво мягкие, уверенные.

— Сольвей, — тихо, почти ласково позвал он её. И в этом