Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

Весь этот бесконечный, выматывающий жилы день она дремала во мне. Сыто, тяжело и лениво перекатывалась, поджирая чужую силу заодно со мной, утробно мурлыча от каждой стычки, от каждого пролитого грамма крови. Она была моим щитом, моим тараном, моим послушным плащом. А сейчас она шевельнулась совершенно иначе. Не от привычного голода. Не от дурного бойцовского азарта.

Она проснулась от злости. От абсолютно ледяной, первобытной, очень древней и жутко спокойной злости — той самой, которую я нащупал вчера на дне выгоревших глаз этого самого мальчишки. Той невидимой черты, за которую я торжественно клялся самому себе никогда в жизни не переступать, чтобы не стать таким же бесчеловечным чудовищем, как те, с кем мы воевали.

И вот я переступил её сам. Двумя ногами. Только шагнул я совсем в другую сторону.

* * *

Я медленно, тяжело поднялся с колен. Спина горела огнём, но я не обращал на это внимания.

Молча подхватил трясущегося мелкого за шиворот, рывком поставил его себе за спину, поглубже в щель, и грубо толкнул раскрытой ладонью в грудь — сиди тихо и не отсвечивай. Затем развернулся и выпрямился во весь рост. Посреди чёрной чаши, под бескрайним мёртвым небом, прямо перед пульсирующей горой хитина величиной с хороший дом. Совершенно один. С куском паршивой, тупой бронзы в руке. И со всем моим личным, непроглядным мраком, плотно стоящим у меня за плечами.

И знаете что? Впервые за весь этот нескончаемый день мне было глубоко и искренне плевать, кто на меня сейчас смотрит.

Сверху, со своего высокого уступа, не отрывая широко распахнутых глаз, на меня глядела бледная Ариана. Снизу, из безопасного горла теснины — в гробовом молчании пялилась вся ватага Эрика. У них рты приоткрылись от изумления. Они никогда в жизни не видели, на что я на самом деле способен. Всю долгую дорогу до этих мест я старательно и трусливо это прятал — от них, от умника Эрика, вообще от всех. Это мой личный костёр-донос, твердил я себе каждый вечер. Ходячая улика. Увидят — вздёрнут на месте или продадут с потрохами кому-нибудь похуже самого Эрика. Нельзя.

А сейчас мне было насрать. Горите вы все в аду вместе со своими правилами.

По широким ярусам каменной впадины началось нездоровое копошение. Зашевелилась мерзкая зубастая мелочь. Сотни прожорливых переростков, что трусливо просидели весь бой по своим вонючим норам, почуяли в воздухе густой запах пролитой крови — и теперь жадно ползли наружу. Они лезли медленно, нехотя, мерзко поскрипывая жвалами и оскальзываясь на оплавленной стеклянной корке песка, но они лезли со всех сторон, стягивая живое кольцо. Расклад не оставлял шансов: если я сейчас провожусь с их великим царём чуть дольше положенного, эти твари опомнятся и навалятся на меня все разом. Растащат на куски и сожрут заживо прямо у туши хозяина, и тогда уже никакая тьма в мире мне не поможет.

На всё про всё у меня оставалось от силы пара минут. Может, и того меньше. Если вообще оставалось.

Я холодно смотрел на эту возвышающуюся чёрную гору, на лес нервно дёргающихся, бронированных ног, на длинный хвост, который с тошным влажным хрустом снова складывался в боевую пружину для удара, — и предельно ясно понимал одну простую вещь. В честной драке мне эту махину ни за что не взять. Просто силёнок не хватит.

Значит, будем драться нечестно. Правила отменяются.

Царь грузно развернулся ко мне всем своим необъятным фасадом. Слепые бусины глаз, тусклые и бессмысленные, как куски засохшей сосновой смолы, безошибочно повело в мою сторону. Тварь чуяла меня безупречно. Она читала мою злость, дрожь земли под моими ботинками, ток горячей крови в венах. Хвост с шипением пошёл вверх, зависая над моей головой дамокловым мечом.

Я не стал ждать, пока он обрушится. Я кинулся первым.

Я не стал осторожничать. Не стал ходить кругами, прикидывать шаги до цели, выискивать мифическую слабину в глухой броне — всю мою чёртову жизнь надо мной обязательно стоял кто-то большой и сильный, выжидая, пока я дёрнусь и совершу ошибку. Хватит с меня. Я с глухим рычанием рванул прямо под него. Нырнул под вонючее брюхо, в самую гущу суставчатых, похожих на стволы вековых деревьев ног, размахнулся от плеча и с дикой яростью ударил кхопешем снизу вверх. Прямо в сочленение передней лапы — туда, где, как учили знатоки, хитин должен был быть потоньше.

Звон вышел такой, что у меня заложило уши. Бронза беспомощно скользнула по царской броне. Высекла жирный, визгливый сноп жёлтых искр и ушла вбок, не оставив на панцире даже захудалой царапины. Отдача ударила в руку так, что едва не выбила клинок из онемевших пальцев. Сустав вывернуло болью. Я, в общем-то, знал, что так и будет. Бронзовый антикварный серп против этой природной наковальни — просто нелепая детская игрушка. Я уже пробовал эту тактику, ещё там, на хитиновых полях. Не берёт. И не возьмет.

Царь даже не разозлился. Его нога коротко, по-лошадиному дёрнулась и играючи отшвырнула меня в сторону. Удар был такой силы, что из лёгких вышибло весь воздух без остатка. Я кубарем покатился по жёсткому песку, обдирая локти, чудом сгруппировался и вскочил на ноги. И вовремя: хвост с самолётным гулом обрушился ровно на то место, где секунду назад лежала моя голова. Жало вошло в утрамбованный песок на половину своей жуткой длины, подняв фонтан грязной земли и пыли.

Я стиснул зубы и попробовал придавить ублюдка. Просто навалил свою тьму сверху, всем тем тяжёлым, свинцовым весом, какой только сумел наскрести на дне души, — точно так же, как я раньше легко вдавливал в песок рядовых переростков. С тем же самым успехом я мог бы сейчас пытаться раздавить руками скалу. Тварь даже не замедлила свой ход. А вот моя собственная грудь мгновенно отозвалась тупой, рвущей на куски болью: за каждый грамм тяжести тьма всегда брала с меня справедливую плату моим дыханием, а дыхания у меня и так почти не осталось.

Я спешно снял с себя смертельный вес. Захрипев, длинным прыжком перемахнул через громко щёлкнувшую клешню и снова ушёл под брюхо. Но вторая клешня уже заходила сбоку, ловко и неотвратимо отрезая мне путь к отступлению под защиту скал. Эта гора двигалась куда быстрее и проворнее, чем вообще имела право двигаться при таком огромном весе. И, что самое паскудное, она думала. Думала на три хода вперёд — она больше