Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

Ариана напряглась под моей рукой. Медленно, через силу, подняла запавшие глаза на здоровяка.

— Один раз меня уже звали в долю, — проговорила она хрипло. — А потом бросили в темноте, потому что слепую в довесок брать невыгодно. — Её потрескавшиеся губы искривились. — Эти вот — не бросили. Так что я уж со своими. Со смертью так со смертью.

Эрик пожал широкими плечами. Мол, дурость несусветная, но силой тащить не стану.

— Как знаешь. — Он окинул нас оценивающим взглядом и подвёл черту. — Значит, так, водник. Дальше каждый сам за себя. Кто первым до врат дойдёт — того и врата. А телиться я под твоего истукана не стану. Утром пойду прямо на него. И пройду.

— Пройдёшь, — сказал я. — Или ляжешь вон, рядом с ними. Стёклышком.

— Свидимся у врат, кошмарник. — Он уже шагал прочь, к своим. К дыму, к теплу.

Ватага откатилась к своему краю равнины. Вскоре над ними снова пополз дым.

Я смотрел им вслед и считал. Десяток крепких мужиков при копьях, сытых, с полной водой. Против нас — раненой девчонки, слепой и меня, с пустым бурдюком и чёрным клинком. По всем прикидкам выходило, что Эрик дойдёт первым. Он попрёт напролом, как привык переть всю жизнь. И, если верить глазам, дойдёт.

И всё-таки я бы не поменялся с ним местами. Ни за какие кроны.

* * *

— Устраиваемся, — сказал я своим. — Тут заночуем. Без огня.

Мы вернулись под остов с секирой — он стал нам домом, этот вечный мертвец с занесённым топором. Я усадил Ариану поудобнее, спиной к холодной, твёрдой как сталь ноге вмороженного, проверил повязку. Кровь больше не сочилась, запеклась тугой, чёрной коркой, но кожа вокруг раны пылала дурным жаром. Лицо Арианы блестело от пота.

Сандра разложила добро на ощупь. Её руки порхали уверенно, как зрячие. Отмерила каждому по куску сухого, как подмётка, вяленого мяса и ровно по глотку тёплой воды. Пятнадцать глотков осталось. Я не стал переспрашивать и проверять. Она не ошибалась в таком никогда.

— Он ведь и правда дойдёт первым, — тихо сказала Ариана, глядя на далёкие огни ватаги. В голосе её не было ни зависти, ни страха. Только сухая, усталая правда. — Пока мы тут ползём и мертвецов считаем.

— Может, и дойдёт, — не стал спорить я.

— Тогда зачем мы ползём?

Я проглотил сухой кусок мяса. Хороший вопрос. Тот самый, что грыз меня самого с тех пор, как мы ступили на стекло.

— Затем, что до врат дойти мало, — сказал я наконец. — К ним ещё надо пройти живым мимо этого. — Я кивнул на чёрную громаду сфинкса, которую уже сожрала темнота. — А он спешащих ест. Эрик добежит первым — и первым же ляжет под стекло. Я лучше приду последним. Зато приду на своих двоих.

Ариана долго молчала.

— Раньше ты так не думал, — уронила она.

— Раньше я много как думал. — Я закрыл глаза. — Раньше я на всякий крик бежал, головы не включив. Погляди, куда добежал.

Она не ответила. Только придвинулась ближе, ткнулась холодным плечом мне в бок. Так мы и сидели втроём под мёртвой рукой с секирой, экономя тепло. Слушали, как далеко за спиной гогочет и веселится сытая ватага. Им было тепло. У них была вода, огонь и десять копий.

А завтра они пойдут на сфинкса первыми.

Я постарался загнать поглубже стыдную мысль. Мелкую надежду на то, что каменный весовщик заберёт их прежде нас и расчистит дорогу. Я натянул куртку повыше и попробовал уснуть.

* * *

Ночь на равнине была чернее всего, что я видел на этой изнанке.

Зарницы угасли до редких дальних всполохов. Стекло остыло, сделалось скользким от выпавшей на него мутной росы. Тьма легла такая плотная, что я не видел собственной вытянутой руки. Только на другом краю равнины горели костры ватаги — три или четыре наглых оранжевых глаза, дробящихся в стеклянном полу.

Мы огня не жгли. Прижались друг к другу, чтобы не окоченеть, и жевали мясо всухомятку. Пятнадцать глотков.

— Тепло им, — тихо сказала Сандра. Она сидела лицом к далёким огням. — Смеются. Слышишь? Пит байку травит.

Я не слышал. Но ей верил.

— Дураки, — процедил я сквозь зубы. — Свет на этом стекле — как крик в пустом доме. Далеко видать.

— Далеко, — эхом отозвалась Сандра. И вдруг замерла.

Вся подобралась. Вытянула шею. Повернула ухо мимо костров, в глухую, слепую черноту за ними. Я знал эту её позу. От неё у меня всегда леденел живот.

— Что? — шепнул я.

Она не ответила сразу. Слушала. Долго. А когда заговорила, голос её стал плоским и сухим, как осенний лист:

— Из-под стекла. Марк, оно идёт из-под стекла. Много. Очень много.

Я замер.

— Они всю ночь там были, — Сандра сглотнула. — Под нами. Спали в глубине. А теперь проснулись. На тепло, на костры, на живую кровь. И поднимаются.

Я вскинулся. Вцепился пальцами в гладь. И тогда почувствовал сам. Кожей, костями, той своей тьмой, что чуяла живое. Стекло под ладонями больше не было мёртвым. Оно дрожало. Глубоко, где-то в чёрной толще, что-то ползло, продиралось к поверхности. Десятки, сотни тварей, что веками спали, вмороженные в стеклянный сон. И которых чужой наглый костёр разбудил и позвал к столу.

Далеко на равнине первый крик вспорол ночь.

Кричали у костров ватаги. Коротко, пронзительно, захлёбываясь — так кричат, когда понимают, что смерть пришла, и бежать уже поздно. Оранжевые огоньки на том краю заметались, задёргались в панике. Кто-то с размаху опрокинул костёр, и по стеклу расплеснулись веером искры, осветив на миг мечущиеся тени. Эрик принял бой первым. Приманка сгорала на глазах.

Но радоваться было некогда. Своё пришло и к нам.

— Вставайте! — Я уже тряс Ариану за плечо, вздёргивал на ноги, а другой рукой нащупывал под кожей знакомую холодную тяжесть. — Тихо. К стене. За спину мне.

Сандра вскинулась без единого вопроса. Развернула Ариану, вжала её в каменную ногу секирщика — в единственное укрытие, что у нас было. Я встал перед ними. Вытянул руку. Позвал тьму.

Клинок пошёл на зов. Сгустился из пустоты, лёг в ладонь тяжёлой чёрной полосой.

Стекло у самых моих ног вспучилось пузырём.

Толстая корка треснула, глухой хруст резанул по ушам. Трещина побежала паутиной. Из неё пахнуло затхлым склепом, сырой землёй и чем-то тухлым, давно мёртвым. В чёрной щели что-то с чавканьем заворочалось. Полезло наружу, цепляясь за