Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

Я перехватил меч поудобнее и шагнул навстречу.

Глава 47. Ночь равнины

Тварь выметнулась из трещины прямо под ноги, и я рубанул прежде, чем успел испугаться.

Чёрный клинок вошёл в неё там, где плотные панцирные кольца сходились у слепой морды, и развалил надвое. Обе половины с мерзким влажным хрустом грохнулись на стекло. Они ещё дёргались, скребли кривыми суставчатыми лапами, царапали гладкую поверхность, а из дыры в стекле уже лезло следующее. Длинное. Многоногое. Глянцевое от векового сна.

Я срубил и его. Снёс голову, шагнул в сторону, уворачиваясь от брызнувшей жижи, и ударил снова. Клинок ходил в руке легко, послушно, вспарывая стеклянных гадов так же просто, как гнилую холстину.

Первую я успел разглядеть, пока она выползала из-под нашего остова и хищно щёлкала жвалами в темноте. Толщиной с мою ногу, локтей пяти в длину. Вся в тусклых кольчатых пластинах, похожих на панцирь мокрицы, только прочнее. Слепая. Ни глаз, ни щелей для них — только влажно шевелящаяся пасть, созданная рвать чужое мясо. Сотни лет она пролежала под этим стеклом, вмороженная в свой дурацкий мёртвый сон, а теперь проснулась голодной. Разрубленная надвое, она всё ещё корчилась на равнине и щёлкала челюстями, пытаясь дожевать пустоту.

А следом поперло так, что разглядывать стало некогда.

Стекло вокруг нас трещало паутиной. Не в одном месте — везде. Вся проклятая равнина оживала, вспучивалась пузырями, лопалась с сухим грохотом, и из каждой прорехи наружу выдавливалось это слепое, панцирное, голодное. Они спали внизу веками. Чужой костёр, распалённый Эриком на другом конце поля, разбудил их всех. Теперь они лезли на тепло. На кровь. На нас.

Я встал над ближайшей дырой и принялся рубить. Взмах, отскок, удар. Чёрная сталь пела в воздухе. Но на три твари меня хватило, а их лезло больше. Десятки.

— Сколько? — крикнул я через плечо, не оборачиваясь. Тварь кинулась мне в колено, я пнул её кованым сапогом и вогнал меч в туловище.

— Много. — Голос Сандры звучал ровно. Как у гробовщика, который прикидывает доски на ящик. — Отовсюду. Кольцом. Марк, они нас обходят.

Обходят. Ну конечно. Пока я стою здесь, как герой из дешёвой сказки, и крошу тех, что прут прямо в лоб, они выбираются из-под стекла со всех сторон и смыкают круг. Меч хорош, когда бьёшься с одним. Ну, с двумя. А тут навалилась осада, и стоял я в ней один против всего проснувшегося поля.

Они лились из пробоин, как грязная вода в пробитую лодку. Слепо, напористо, без счёта. Гладкие от сна, они выворачивались из трещин целыми клубками, распутывали длинные суставчатые тела и стелились по стеклу низко, почти вжимаясь в него. Их вело одно только тепло. Я срубил переднюю, поймал вторую на отходе, вспорол третью снизу вверх, уходя от клацающих жвал. Чёрный клинок резал их броню, как нож режет сырое мясо. Там, где калёная сталь ватаги непременно завязла бы в первом же кольчатом брюхе, моя тьма шла насквозь. Чисто. По самой кромке живого.

Только клинок был один, а поле — всё моё, и руки с каждым взмахом наливались тяжёлым свинцом. Сапоги скользили по стеклу, залитому вонючей кровью тварей, и я то и дело оступался, чудом удерживая равновесие.

Далеко за спиной, на другом краю ночи, ревел свой бой Эрик. Оттуда неслись надсадная брань, лязг железа, крики и короткий, жуткий визг, обрывавшийся на высокой ноте. Ватага встречала своих гадов в полный рост, при свете жарких костров, и по одному звуку было ясно, что смерть там гуляет вовсю. У них десять копий и огонь. У меня меч, две девчонки да тьма, которую нельзя показывать, чтобы не стать для ватаги худшим врагом, чем эти твари.

Кольцо сжималось. Я слышал это кожей, слышал ушами — скрежет сотен лап по стеклу смыкался вокруг нашего пятачка. Дыр в нём не оставалось. Меня обкладывали со всех сторон, а я всё стоял над главной прорехой и махал мечом, махал, махал, не имея права отойти ни на шаг. За моей спиной, в тени здоровенного мёртвого секирщика, вжались в камень девочки. Одна слепая. Другая раненая, из последних сил слушавшая темноту.

Устав приюта учил простому: прячься. Гаси себя. То, чего не видно, не тронут.

Я рванул тьму из-под рёбер — не в клинок. Куполом. Как привык, как делал уже сотню раз. Накрыл нас троих плотным плащом, растёкся по живым телам, загасил всё до угольной черноты. Пропали. Нас нет. Мы просто камень среди других камней.

Не сработало.

Слепые гады шли на нас так же уверенно. Купол убрал свет, спрятал нас от глаз — но у этих тварей отродясь глаз не было. Они чуяли тепло нашей крови. Чуяли загнанный стук сердец, дыхание, сам страх, сочащийся сквозь поры. Я спрятал нас от света, а надо было прятать от них. Первая же тварь ткнулась мордой в мой сапог, разинула пасть в ладони шириной. Я едва успел снести ей башку.

Справа коротко, страшно вскрикнула Ариана.

Прорвалась. Пока я держал бесполезный чёрный купол и рубил тех, что лезли спереди, одна гадина обошла меня сбоку. Доползла до Арианы — беспомощной, раненой, прижатой к мёртвому камню — и вцепилась ей в лодыжку. Ариана не могла ни вскочить, ни отбросить её. Она только кричала, колотила тварь здоровой рукой по скользкому панцирю, а та вгрызалась глубже, с хрустом сминая плоть.

Я не успевал. Опять. На два проклятых шага не успевал, как всю мою жизнь.

Сандра успела. Слепая ударила слепую тварь. Она метнулась на голос, на омерзительный влажный звук чужих челюстей, рвущих мясо. Безошибочно, как бьёт стрела, вбила твари под бок костяной резец жильца. Тот самый резец, который она молча выдернула у меня из-за пояса ещё вечером. Гадина забилась в судорогах, отпустила ногу. Я в два прыжка оказался рядом и развалил её пополам ударом сверху вниз.

Ариана хватала ртом воздух. Из прокушенной лодыжки хлестало. Ещё одна дыра — теперь она не то что светить, стоять не сможет.

Стоя над ней с занесённым клинком, я слушал скрежет по стеклу. Сотни слепых лап. Они лезли отовсюду. Прятаться нельзя. Вырубить всех не выйдет. Плащ не держит.

Надо не исчезнуть. Надо ослепить всех разом.

* * *

Тьма — это пространство. Не ширма, за которую можно юркнуть. Это весь простор между стенами мира, и он