Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

Он меня дождался. И собирался говорить.

Глава 48. Первый вопрос

Ноги держали меня из чистого упрямства, потому что больше держать было нечем. Я стоял перед каменной громадой, кланяясь ей всем разбитым телом, и молил только об одном: чтобы колени не сложились прямо сейчас, у неё на глазах. Долг тьмы после ночной резни залёг под рёбрами тяжёлым свинцом, требуя своё, вытягивая из меня последние крохи тепла. Старые раны горели, словно в них щедро плеснули крутым кипятком. Язык намертво присох к нёбу и не желал отлипать, во рту стоял едкий вкус старой меди и дорожной пыли. Великолепный переговорщик — краше в гроб кладут.

А сфинкс ждал. Развёрнутый теперь всем огромным корпусом ко мне одному, он поднял тяжёлые каменные веки. С них с тихим, сухим шорохом посыпалась вековая крошка. В чёрной глубине под веками что-то было. Что-то живое, древнее, оно смотрело на меня и безмолвно считало. Взгляд этой твари весил больше, чем чугунная балка. Он давил на плечи, сгибал шею, заставлял вжиматься в чёрное, скрежещущее стекло под ногами.

Потом он заговорил.

Это не был звук. Уши тут были ни при чём. Слово легло сразу в кости, в зубы, в самое донышко черепа — так гудит земля, когда где-то глубоко в шахте срывается с опор каменный пласт. Одно слово, налитое такой первобытной, давящей тяжестью, что у меня подогнулись колени по-настоящему. Я лязгнул зубами, больно прокусив губу. Солёное и тёплое потекло по подбородку, но я даже не попытался сглотнуть.

— Что несёшь?

И всё. Он замолчал и снова стал скалой. А вопрос повис над мёртвым стеклом, простой и будничный, как оклик заставного на воротах: что везёшь, открывай мешок. Я стоял, хватал сухим ртом мёртвый воздух и не понимал, чего он от меня хочет. Поклажу? Так у меня и поклажи-то — жалкая тряпица чёрного песка, пустой почти бурдюк да пара клинков на поясе. Какой мешок вытряхивать перед тем, кто сделан из камня и жрёт людские судьбы?

— Он говорит, — выдохнула за спиной Сандра. Она сидела у ноги нашего каменного остова, повернув слепое лицо к центру равнины, и по коже её продрал частый озноб, заметный даже отсюда. Тонкие грязные пальцы девчонки стискивали рукоять её длинной палки так, что побелели костяшки. — Марк. Он спросил.

— Слышал, — сипло сказал я. Собственный голос показался мне жалким комариным писком, который тут же растаял в темноте. — Кости мои слышали.

* * *

Топот я узнал раньше, чем обернулся. Только один человек на всей равнине ходил вот так — зло вбивая каблуки в стекло, не заботясь, слышат его или нет. Словно вся эта проклятая земля принадлежала ему одному.

Эрик выступил из своей поредевшей своры и попёр к сфинксу напрямик. Широко и уверенно, будто равнина была его задним двором, а каменный истукан — зарвавшимся приказчиком у ворот, которого давно пора поставить на место. За ночь у костров его ватагу выкосило крепко. Я насчитал шестерых на ногах, где ещё вчера вечером было десять. Кого-то порвали ночные твари, кто-то сам испустил дух от ран. Рыжий Пит хромал на левую ногу, тяжело волоча её по глади. Гимназист Коул баюкал обмотанную грязным тряпьём руку, прижимая её к груди бережно, как младенца. Не было седого с кривым копьём, не было двоих угрюмых. А тощего пацана с цыплячьей шеей волокли на плаще двое — он был жив, но густая кровь проступала сквозь намотанное на живот тряпьё чёрными, липкими пятнами. Пацан оставлял за собой мокрый след, и всякий раз, как плащ дёргался на стыках стекла, коротко, по-щенячьи скулил.

Эрик услышал вопрос. Не костями — не его это была песня, каменная тварь не стала бы тратить на рыжего ублюдка глубинную дрожь. Он услышал по-своему, ушами. И ответил сразу. Мгновенно. Как отвечают страже на заставе, чтобы поскорее пропустила и не лезла грязными руками в мешок.

— Своё несу, каменный, — бросил он, задирая голову к нависшей морде. Голос у него был крепкий, наглый, привыкший, что ему верят и повинуются. Он остановился в десяти шагах от гигантских львиных лап, широко расставил ноги и упёр руки в бока. — Воду. Клинки. Долю с царёва жала. Всё честно взято, по работе. Плату спрашиваешь — так бери и пропусти.

Он мотнул головой Питу, и тот, кряхтя и морщась от боли, вывалил на стекло из мешка тусклую пластину царёва хитина. Железка звякнула о гладь жалко и нелепо, звук одиноко разнёсся далеко в тишине.

— На, — припечатал Эрик. — Хорошая цена. Отворяй.

И шагнул к проходу. К той чёрной щели между лап, за которой лежала дорога к молниям, к свободе. Уверенно шагнул, по-хозяйски, — уже переступивший, уже прошедший в своей рыжей башке.

Стекло его не пустило.

Я не понял сперва, что случилось. Просто Эрик, занёсший ногу для нового широкого шага, вдруг дёрнулся, потерял равновесие. Коротко, страшно рыкнул и осел набок, отчаянно взмахнув руками. Нога по щиколотку ушла в стекло — там, где только что была твёрдая, надёжная гладь. Оно взялось под ним, как весенний гнилой лёд на реке, обхватило сапог и потянуло вниз, к тем сотням, что лежали спрессованными под нашими подошвами.

— Тащи! — заорал Эрик. В голосе его наглости уже не было, её сдуло в один миг. Был только животный, мокрый ужас человека, которого заживо жрёт земля. Он вцепился ногтями в гладкое стекло, пытаясь затормозить, но пальцы скользили, оставляя на поверхности влажные кровавые полосы.

Пит с оставшимся угрюмым бросились к нему. Вцепились в плечи, рванули на себя, со стоном упираясь каблуками. Стекло не отдавало. Оно чмокало, влажно и жадно, тянуло рыжего в глубину. Я видел, как под гладью, у самой Эриковой ступни, медленно проступает чьё-то белое запрокинутое лицо с раскрытым в вечном крике ртом. Мертвяк из глубины тянул руки, чтобы забрать нового соседа. Ещё один спешивший. Совавший плату. Гиря, что не сошлась на каменных весах.

Они выдрали его в три пары рук — угрюмый упёрся сапогом в самый край разлома, Пит тянул за воротник, а сам Эрик извивался и рычал, как раздавленная телегой собака. С влажным чавканьем стекло отпустило. Эрик вывалился на твёрдое, откатился в сторону, судорожно хватая ртом воздух. Сапог с него сорвало — он остался там, в стекле, и медленно, неотвратимо уходил вглубь, пока не сгинул совсем. Гладь сомкнулась над ним, не оставив даже тонкого шва. Эрик сидел на карачках, и по его правой голой пятке текла