Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

— Живой, — прохрипел Пит, тяжело оседая на задницу и вытирая пот со лба трясущейся рукой. — Цел ты, Эрик. Живой.

Эрик не ответил. Он смотрел на сфинкса, и на роже его, белой от боли и злости, впервые проступило что-то похожее на страх. Настоящий, липкий страх, от которого сводит кишки и подкашиваются ноги.

Каменный истукан не шевельнулся. Он не принял ни хитина, ни воды, ни клинков. Быстрый ответ Эрика не весил для него ровным счётом ничего. Пластина царёва хитина так и лежала на стекле — бесполезный кусок мусора, которым откупаются от того, кого невозможно купить. Сфинкс смотрел поверх Эрика. Прямо на меня.

* * *

Я стоял и смотрел на эту жалкую возню, и в голове у меня, сквозь нарастающий звон и тупую боль, медленно проворачивалась тяжёлая мысль.

Он спрашивал не про мешок.

«Что несёшь». Эрик услышал досмотр, знакомый оклик заставного — и вывернул мешок. Сунул хитин, воду, добычу. Всё, что тащат в руках и на горбу. И равнина чуть не сожрала его за это, как жрёт всякого, кто спешит откупиться и проскочить на дурака. Потому что вопрос был не про руки. Вопрос был про то, что не вываливается из мешка на досмотре. Про то, что тащишь на себе так долго, что уже не замечаешь тяжести, — а оно незаметно гнёт тебе шею и до костей стирает подошвы.

Сфинкс — весовщик. Я понял это ещё вчера, когда впервые встал у его гигантских лап. Он не берёт плату звонкой монетой. Он взвешивает. И взвешивает не то, что ты суёшь ему в каменную пасть, а тебя самого — со всем, что ты носишь внутри, с тем, что намертво приросло к рёбрам, что не можешь бросить даже перед смертью.

— Не отвечай, — тихо сказал я, не оборачиваясь. Говорил больше себе, чем девочкам за спиной, чтобы удержать собственные губы от предательства.

— И не думала, — отозвалась Сандра. Голос её мелко дрожал, но она упрямо держала лицо. — Ты его слышал? Он не торопит. Ему торопиться некуда, у него впереди вечность.

В том и была вся штука. Ему — некуда. А мне — жажда сушила глотку до кровавых трещин, Ариана горела жаром у меня за спиной, вода звенела на самом донышке бурдюка, и там, за чёрной щелью, били в небо фиолетовые молнии — выход, воля, живой мир, шанс найти лекаря для девчонки. Всё моё избитое тело орало: ответь скорее, выкрикни что угодно, только пройди, только доберись до чёртовой воды. Ответить быстро было легко. Легко и сладко, как шагнуть с обрыва в пустоту, когда больше нет сил терпеть огонь.

Так и заносило под стекло всех, кто лежал теперь у нас под ногами в ледяной тюрьме.

Я опустился на корточки рядом с Арианой, стараясь не потревожить свои раны. Она полулежала, привалившись к каменной ноге секирщика, и дышала часто, мелко, с хриплым свистом. Прокушенная лодыжка раздулась вдвое, кожа вокруг раны потемнела и натянулась. Повязка на боку промокла тёмным, липким. Жар шёл от неё густыми волнами, как от протопленной приютской печки.

— Пей. — Я поднёс к её сухим, потрескавшимся губам горлышко бурдюка, осторожно наклонил. Дал отпить. Вода полилась ей на подбородок, она жадно глотнула, закашлялась, ловя воздух. За день зной выпил из тары едва не половину; на дне булькало жалких глотков восемь, и те — последние наши капли до самой смерти. — Молчи и не геройствуй. За тебя тут думать буду я.

— Опасное дело, — прошелестела она одними губами, но воду послушно взяла. Глаза у неё были мутные, больные, зрачки плавали, а всё ж таки цеплялись за меня осмысленно. В них билась воля, которую не перешибить ни лихорадкой, ни ядом. — Марк. Он из старых. Из тех, кого рисуют на каменных весах.

Она сглотнула, собираясь с силами, грудь её тяжело вздымалась под грязной рубахой.

— Дом наш такие книги держал. Суд мёртвых. Взвешивают не дела. Дела всякий приврать может, кровью замазать, переиначить. Взвешивают сердце. То, что оно натаскало за жизнь. Против пёрышка кладут. Перетянешь — сожрут.

— Утешила, — буркнул я, убирая бурдюк за пазуху. — А как не перетянуть? Как гирю скинуть?

— Никак. — Она слабо повела здоровым плечом, поморщилась от боли. — Правдой только. Что натаскал — то и клади на весы. Врать ему… — Ариана закрыла глаза, ловя ускользающее сознание. — Врать ему нельзя, Марк. Он не пёрышко с сердцем меряет. Он тебя насквозь видит. Соврёшь, схитришь — и ляжешь под стекло с этими, кто откупиться думал.

Я поднял взгляд. Поглядел на чёрную человечью морду над львиными лапами. На бездонную темень под сомкнутыми каменными веками. И поверил Ариане сразу, без спору и сомнений. Эта тварь и вправду видела меня насквозь. Она сняла с меня мерку ещё через всю равнину, вчера, не сходя с места. Знала обо мне то, в чём я сам себе боялся признаться бессонными ночами на жёсткой койке.

Значит, врать нельзя. Значит, придётся класть на каменные весы правду. Ту самую, от которой самому тошно. А правды у меня было — на целый обоз, и вся тяжёлая, как могильная плита.

* * *

День на равнине умирал долго, муторно и зло. Фиолетовые вспышки над грядой стали чуть реже — это здесь называлось вечером. Ватага отползла подальше от сфинкса, к своим утренним погасшим кострищам, зализывать раны и хоронить недосчитавшихся. Эрик костров больше не палил — хоть чему-то ночная бойня его научила. Сидел на голом холодном стекле в одном сапоге, поджав замотанную тряпьём правую пятку, и глядел на сфинкса тяжело, исподлобья — будто на заимодавца, которому нечем платить, а тот уже стоит на пороге и завтра придёт вытряхивать душу.

А я сидел и держал вопрос.

Держал его в голове, как держат на весу пудовый камень: руки дрожат, жилы рвутся, спину ломит, а бросить нельзя, иначе придавит насмерть. Каждая мышца во мне выла — пойди, ответь и уйди. Жажда точила глотку тупым ржавым ножом, скребла нёбо, превращая слюну в липкий клей. Долг тьмы ворочался под рёбрами живой, сосущей болью — она хотела жрать, моя ручная зараза, она напоминала о себе каждым неровным вдохом. Ариана за спиной горела всё жарче, и в бреду начала тихонько звать кого-то по имени — кажется, брата, давно сгинувшего в диких вратах. Сандра сидела молча, сжавшись в комок, только её тонкие пальцы то и дело ощупывали гладкое стекло.

За чёрной щелью плескалась воля.