Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

Всю жизнь я не умел ждать. Всю жизнь был тем, кто плетётся в самом хвосте, не поспевает за удачей, приходит, когда всё уже давно кончено и поделено. «Медленный ты, Марк», — говорили в приюте надзиратели, отвешивая тяжёлый подзатыльник. «Пока ты чухаешься, другие уже жрут». На крик сорок первого я и то свернул не сразу — на тот самый отчаянный крик в ночи, что стоил мальчишке жизни. Опоздать, не успеть, отстать, прийти к шапочному разбору — это было моё личное проклятие, моя вечная, несмываемая вина.

А тут, посреди стеклянного пекла, под незрячим взглядом каменной вечности, впервые за всю мою рваную жизнь это обернулось не проклятием. Оборачивать суету в смерть равнина умела мастерски — она только этого и ждала, скалясь белыми лицами из-под ног. А вот тот, кто привык плестись в хвосте, кто вырос на казённом «потерпи, не сейчас, обойдёшься», — тот здесь был у себя дома.

Я умел терпеть. Меня всю жизнь этому учили — не по доброте душевной, а чтоб не путался под ногами у тех, кто важнее. Что ж. Спасибо, надзиратели, вашу науку я вызубрил на отлично.

— Он не всякого спрашивает, — сказала Сандра в густой темноте. Она сидела рядом, мы прижимались спина к спине, чтобы не замёрзнуть окончательно. Сандра слушала равнину, её чуткие уши заменяли ей глаза. — Я слушала весь день. Ватага галдит, стонет, Эрик зубами скрипит от злости, стекло поёт снизу на разные голоса. А от него — тихо. Ни звука. Он ждёт тебя одного. Мы для него — так, ветер. Мусор под лапами.

— Знаю, — сказал я, глядя в чёрное беззвёздное небо. — Он меня выбрал. Повезло-то как, хоть в лотерею иди играй.

Она тихо, коротко усмехнулась — на большее у неё просто не было сил.

— Ты ответишь, — сказала она. Это был не вопрос, а констатация факта. — Только не сейчас. Сейчас у тебя в глотке пусто, в ногах дрожь, и в голове звон. Дождись, пока отляжет. Спешащих он ест, вон, полный пол ими вымощен. А ты не спеши. Ты у нас это умеешь.

Я привалился затылком к холодной каменной ноге секирщика и стал ждать, пока отляжет. Ночь. Ещё одна долгая ночь на этом проклятом стекле, четвёртая по счёту. Тьма внутри ныла и просила корма, грызла мои собственные кости, а кормить её было нечем — тварей из разломов не шло, стекло молчало, ватага сидела тихо и не палила огня.

Шаги я услышал под самую полночь. Осторожные, крадущиеся, шаркающие по стеклу — а стекло под живым шагом не смолчит, оно скрипит и стонет, выдавая каждого. Я нащупал рукоять меча, обхватил её онемевшими пальцами и приподнялся на локте. Не тварь. Твари не таятся, они прут напролом. Кто-то шёл от ватажного края, один, неумело петляя между вмороженными в лёд мертвецами.

Гимназист Коул. Сгорбленный, с обмотанной рукой, плотно прижатой к груди. Он вынырнул из темноты, бледный как мел, и присел на корточки в трёх шагах от меня, боясь подойти ближе к моему клинку.

— Не бей, — шепнул он, заметив блеск стали в моих руках. — Я так. Поговорить. Спросить.

— Говори, — сказал я тихо, не опуская меча. — Только тихо. Девчонки спят. Разбудишь — сам убивать не стану, им на растерзание отдам.

Он помолчал, собираясь с духом, судорожно сглатывая и постоянно косясь на чёрную громаду сфинкса, нависающую во тьме, как грозовая туча.

— Правда, что ли, кровь ему по нраву? — выдавил он наконец, и голос его жалко дрогнул. — Эрик говорит, каменный на кровь отворит. Раз хитин не взял, барахлом побрезговал — возьмёт кровушкой. Живой. У нас там Тимка второй день кончается, живот вспорот, кишки наружу… Эрик прикидывает…

Коул сглотнул, лицо его жалко дернулось, и он не договорил.

Но я и так понял, что именно прикидывает Эрик. У него счёт всегда сходился просто: кто не жилец — тот идёт в уплату.

Тимка. Вот, значит, как звали пацана с цыплячьей шеей. Того самого тощего паренька, что таскал со мной грязные тяжёлые камни на могилу безномерной девчонки во дворе приюта. У него, оказывается, было имя. А я и не знал.

— Нет, — сказал я твёрдо, отпуская рукоять меча. Металл холодил ладонь. — Не берёт он кровь, Коул. Я к нему подходил, я его чувствовал. Он не мясник. Он весовщик. Ему глубоко плевать, чем ты платишь и сколько выпустишь красной юшки на это стекло. Он взвешивает, кто ты есть, с чем ты к нему припёрся. Прольёте Тимкину кровь — и ляжете под стекло всей ватагой, до единого человека, рядом с теми, кто тоже думал откупиться подешевле. Скажи это Эрику. Слово в слово скажи. Если он жить хочет.

Коул смотрел на меня, и в глазах его плескалась тухлая, мутная безнадёга человека, который всё уже давно понял, да сделать ничего не может. Слишком слаб, чтобы пойти против стаи.

— Он не послушает, — сказал Коул с тоской. — Он никого не слушает. А теперь, когда ногу ободрал — и подавно осатанел. — Помолчал и добавил совсем тихо, почти умоляюще, не отрывая взгляда от моей фляги: — А воды не дашь? Для Тимки. Хоть один глоток. Жар у него страшный, губы в кровь растрескались.

Я поглядел на свой бурдюк. Восемь глотков. Я помнил наперечёт каждый из них. И горящую в лихорадке Ариану у меня под боком, которой самой уже не встать. И длинную неизвестную дорогу за сфинксом, где воды может и не быть вовсе. Восемь жалких глотков на трёх живых, из которых одна не держится на ногах. Я мог отлить пацану пару глотков. Мог. И тогда Ариана точно не дотянет до спасения.

— Не дам, — сказал я, и слово это встало в сухой глотке колючим колом, царапая изнутри. — У меня своя раненая, Коул. Мне её живой довести надо. Прости. Не всех я на своём горбу вынесу.

Он кивнул. Без злобы, без проклятий — так кивают, когда другого ответа и не ждали, просто совесть заставила спросить. Тяжело поднялся, опираясь на здоровую руку, и побрёл назад, в лагерь стервятников, петляя между мертвецами. И стекло жалобно стонало под его сапогами всю долгую обратную дорогу.

Я лёг на спину, подложил руки под голову и стал слушать бессвязный бред Арианы и мерное, свистящее дыхание Сандры. И складывал в уме то, что завтра понесу на