Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

так, что зуб на зуб не попадал. Не от ночного холода, который уже отступал перед утром. От того, что я впервые вслух, чужой каменной морде, выложил всё, что таскал в себе годами, — и не сгинул под стекло. Земля меня не сожрала.

* * *

Я почти дошёл до нашего каменного остова, когда за спиной, на самом краю поля мертвецов, взвыли.

Не тварь. Твари воют не так. Человек. Тонко, отчаянно, захлёбываясь слезами и болью. Волосы у меня на затылке встали дыбом. Я резко обернулся — и в жидком свете предрассветных зарниц увидел, как у погасших кострищ ватаги плотно сгрудились тёмные фигуры.

Эрик стоял над Тимкой. Над тем пацаном с цыплячьей шеей, что таскал со мной камни на могилу Лиски, а теперь второй день медленно умирал от вспоротого живота на грязном чужом плаще. В здоровой руке у Эрика тускло блестел длинный разделочный нож.

— Не дойдёт он, — долетел до меня ровный, сиплый голос рыжего. Утренний ветер донёс его слова чётко, как приговор. Он говорил кому-то из своих, а может, оправдывался перед самим собой. — Всё одно к утру помрёт. Кишки прогнили. А так — хоть польза будет. Каменный кровь любит. Спешащих жрёт, а на кровушку, глядишь, и отворит. Мы ему щедро нальём.

Он всё понял по-своему, этот выродок. Он видел, как стекло тянуло его под гладь, видел, как сфинкс не взял хитина. Понял, что откупиться железом и барахлом нельзя. И сложил в своей дурной башке простой, паскудный счёт: раз камень не берёт товар — значит, возьмёт кровь. Чужую. Расходную. Ту, что всё равно уже вытекает и ничего не стоит.

Пацан на плаще слабо мотал головой, размазывая по лицу слёзы, и сучил ногами по скользкому стеклу, безуспешно пытаясь отползти. Хромой Пит отвернулся, сплюнув под ноги. Коул смотрел в землю, втянув голову в плечи. Ни один из ватаги не встал у Эрика на пути. Ни один не поднял руку, чтобы остановить эту скотскую бойню.

— Эрик! — заорал я, срывая сожжённый жаждой голос. Выхватив меч, я сделал шаг вперёд. — Не смей! Он не кровь взвешивает, дурак! Он не то берёт! Сдохнете все!

Эрик не вздрогнул. Поднял голову и посмотрел на меня через всё усеянное трупами поле. Спокойно. Устало и тяжело. Как смотрят на назойливую муху, которая болтает под руку, когда ты занят важным, грязным делом.

— А ты не лезь, кошмарник, — сказал он, вытирая пот со лба тыльной стороной руки с зажатым ножом. — Иди своей длинной дорогой. Твоя щель открылась. А я пойду своей. Короткой.

И перехватил нож поудобнее, занося его над кричащим пацаном.

Глава 49. Короткий ход

Я рванул к ним прежде, чем понял, что бегу. Тело давно выучило эту дурную привычку наизусть: сначала срываться с места на чужой вопль, а потом уже спрашивать дурную голову, зачем. Ноги сами понесли меня на этот сдавленный крик — как тогда, в самую первую ночь на изнанке, когда я в панике свернул не в тот коридор и опоздал навсегда. Кости, отбитые в ночной мясорубке, заныли от первого же шага, но рывок уже было не остановить. Тело всегда срывалось раньше.

Стекло под сапогами было гладким, залитым едкой утренней сыростью. Я скользил, оскальзывался на плоской, блестящей, как лед, корке, ловил равновесие нелепо раскинутыми руками, сдирая ладони в кровь о невидимые твердые грани. Каждая кость орала в голос. Мышцы бедер сводило дурной судорогой от напряжения. Моя собственная тьма сидела глубоко под ребрами, выедая остатки тепла, тянула к земле так, будто к обеим щиколоткам намертво привязали по пудовому жернову. Полтораста шагов до стоянки ватаги. Всего полтораста долбаных шагов. Вчера, до всей этой кутерьмы, я бы покрыл их за половину минуты, даже не сбив дыхания. Сейчас я одолевал этот ничтожный кусок равнины, как пьяный калека штурмует обледенелую лестницу в казенке: жалкими, рваными рывками, оступаясь, харкая стылым, царапающим горло воздухом. Меч я выхватил на ходу — сам не помню как, просто пальцы привычно сомкнулись на потертой рукояти, — и черный тяжелый клинок теперь мотался в руке бесполезной палкой, ловя на лезвие тусклые, мертвенные блики дальних фиолетовых зарниц.

— Эрик! — заорал я. Горло саднило от сухости, голос сорвался на сиплый, жалкий лай. — Не смей!

Он даже не обернулся. Только широкие плечи под курткой чуть сдвинулись, лениво подстраиваясь под работу.

На бегу мелькнула шальная, отчаянная мысль — рвануть тьму. Выплеснуть всё, что есть, накрыть их чернотой прямо отсюда, вслепую, сбить с ног, ослепить, заморозить до костей. Я тут же задавил её, с силой скрипнув зубами. Мой внутренний колодец зиял пустотой, вычерпанный до самого сухого дна ночным боем с тварями. Рвани я силу сейчас, на пустой желудок и сбитое дыхание — она бы просто дожевала меня самого за пару секунд и выплюнула сухую шкурку, а девочки остались бы совсем одни на этой бесконечной мертвой глади. Да и что моя тьма против ножа, который уже занесен для удара? Пока я буду городить свой черный балаган, тянуть тени из-под камней, Эрик трижды успеет полоснуть по мягкому. Оставался только бег. Слепой, безнадежный, жалкий бег на чугунных, непослушных ногах.

Я видел всё до последней проклятой мелочи и ничего не мог поделать. Зрение на изнанке всегда обострялось именно тогда, когда лучше было бы ослепнуть. Я видел, как Эрик присел над сжавшимся на земле Тимкой на корточки — буднично, по-хозяйски, без широкого замаха и без всякой злобы. Будто собирался разделать тушу барана на приютской кухне. Видел, как ватага стояла плотным кольцом и тупо пялилась в стекло, себе под сапоги. Все шестеро. Здоровые, живые, целые мужики. Никто не поднял руки, чтобы остановить вожака. Никто не подал голоса, не окликнул, не отвел Эрику руку. Стая всегда безошибочно чует, когда вожак решает покормить равнину чужим мясом ради общего блага, и всегда послушно смотрит в сторону.

Мне оставалось бежать шагов тридцать, когда Эрик пустил нож в дело.

Он крепко знал свое ремесло. Никакой лишней возни, никаких криков и неумелого зверства. Одно короткое, быстрое, выверенное движение лезвием поперек тонкого горла — и всё. Тимка дернулся всем своим тщедушным, костлявым телом, коротко, страшно булькнул, захлебываясь собственным криком. Темная, густая кровь толчками хлынула на бледное стекло, мгновенно растекаясь широкой неровной лужей. Густой пар поднялся от нее в холодном неподвижном воздухе, пахнуло железом, солью и сырым мясом. Пацан резко обмяк на чужом грязном плаще, его тонкая цыплячья шея неестественно свернулась