Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

Хоронить его здесь было негде, да и нечем. Могилу в толще стекла не выдолбишь даже мечом, земляной холмик сверху не насыплешь — тут и горсти обычной грязи не сыскать во всей округе, одни лишь намертво вмороженные мертвецы глубоко под гладью. Я даже грошового жетона не мог снять с его груди на шнурок, чтоб унести с собой хоть имя, — жетона у этого пацана сроду не водилось, как и у многих безродных. Ничего у него не было. Только короткое имя, которое мне на ночь глядя подарил перепуганный, трясущийся Коул.

— Тимка, — сказал я вслух, тихо и хрипло. Сказал просто для того, чтобы не забыть. Чтобы хоть один раз на этом треклятом свете кто-то назвал его по имени, а не безликим куском мяса. — Тимка. Слышишь? Я запомнил.

Глупо всё это. Мертвым абсолютно всё равно, помнят их или нет. Но я так делал всегда, сколько вообще себя помнил, — бережно таскал на себе чужие мертвые имена, как другие таскают золотые кроны. Парня сорок первого, что страшно закричал в темноте коридора казенки. Безномерную девчонку Лиску с двумя смешными косицами. Теперь вот его. Целую длинную вереницу тех, кого я не сумел вовремя вынести на себе, — а имена вот вынес. Кто-то же должен это делать. Раз чужая память — это единственное, что я пока умею выносить с этой изнанки без потерь, значит, пусть будет память. Побуду ходячей книгой. Живой книгой мертвых имен, раз уж на большее геройство не сгодился.

Я медленно поднялся, и перетруженные суставы громко хрустнули в тишине.

* * *

Сандра преданно ждала меня у обломков остова, сидя рядом с разметавшейся Арианой. Я с глухим стуком опустился на жесткое стекло возле них, и остатки сил разом вытекли из меня до последней капли, будто из пробитого днища выдернули затычку. Кожаный бурдюк на моем поясе висел почти пустой — на самом дне сиротливо перекатывался один-единственный глоток чуть теплой воды. Самый последний. Я и его берег не для своей пересохшей глотки.

Ариана вдруг слабо приоткрыла мутные, воспаленные от жара глаза. Пересохшие губы ее едва заметно шевельнулись — не то снова начался горячечный бред, не то она действительно всё это время слушала наш разговор сквозь свою тяжелую лихорадку.

— Не смей… — прошелестела она чуть слышно, обрывая слова на полувздохе. — По костям… за меня… не смей. Обещал.

— Не смею, — сказал я тихо, наклонившись к самому ее лицу. — И не по костям. И не за тобой. Молчи. Дыши давай, береги силы.

Она едва заметно кивнула и снова медленно уплыла в спасительное забытье, но тонкие горячие пальцы ее на миг сжали мой изодранный рукав — слабо, из самых последних сил, что еще оставались в теле. И этого мне с лихвой хватило. Даже полумертвая, мечущаяся в бреду, она упрямо выбрала ту же самую дорогу, что и я. Длинную. Честную. Свою.

Оставалось только решить, как эту проклятую дорогу одолеть. Ариана на ногах больше не держалась — жар досуха выпил из нее последние крохи сил, почерневшая от яда лодыжка раздулась вдвое, пробитый бок под пропитавшейся кровью повязкой пылал дурным, нездоровым огнем. Понести ее на закорках? Меня самого едва держали собственные трясущиеся ноги. Волочь по стеклу на плаще, как только что равнодушно волокли зарезанного Тимку? От одной этой живописной мысли к горлу едким комом подкатывала желчь. И всё-таки иначе было никак. Значит, стисну зубы и поволоку. Шаг за шагом, привал за привалом, сколько бы их ни пришлось наскрести по пути. Сандра станет внимательно слушать невидимую дорогу, я — тупо тянуть лямку, как ломовая лошадь, а Ариана — изо всех сил цепляться за ускользающую жизнь. Как повелось у нас втроем с самого начала. Трое разбитых доходяг на одну общую большую беду, и каждый тащит другого на своем горбу.

Впереди лежал бесконечный путь через сфинкса. Через его невидимые каменные весы, через все каверзные вопросы, которые он еще не успел нам задать, через то самое терпение, которого во мне к утру почти не осталось. Дорога куда вернее короткой — и длиннее ее во сто крат. А у меня в запасе — жалкий глоток воды на троих, тяжелая раненая, которую невозможно поднять, слепая девчонка-проводница да черный меч, совершенно бесполезный против древнего камня.

Я упрямо поднял тяжелую голову и посмотрел каменному стражу прямо в его бездонные, немигающие провалы глаз. Он ждал. Он умел ждать, как никто другой на этом свете.

— Ну что, — сказал я хрипло, обращаясь к небу и камню сразу. — Своих я не бросил. Коротким, воровским ходом не пошел. Мы остались.

Я судорожно перевел дыхание, проталкивая воздух в горящие легкие.

— Спрашивай дальше, каменный. Я никуда не тороплюсь. Времени у меня теперь — почти как у тебя. Целая вечность. Или ровно столько, сколько протянет эта девчонка за моей спиной.

Глава 50. Весовщик

Я стоял перед каменной громадой и ждал вопроса. Вопроса не было.

Была тяжесть. Она навалилась сверху, без слов, без единого скрипа каменных челюстей — просто тяжёлый взгляд из бездонной темноты под стёсанными веками лёг мне на плечи, как мокрая шинель, набравшая воды. Колени дрогнули сами собой. Суставы хрустнули с таким отчётливым треском, будто в стылой тишине сломалась сухая палка. Я упёрся ладонью в холодную, изъеденную веками лапу стража, чтобы не сложиться пополам прямо тут, на грязном стекле, у него под носом. Камень шершаво впился в содранную кожу, царапнул до крови. Я не дёрнулся. Держался за эту крошечную боль как за опору.

Прошлой ночью этот сфинкс спрашивал: что несёшь. Тогда я вывернул перед ним всю свою жалкую поклажу. Мёртвых, которых тащил в памяти. Тьму, которую щедро кормил собственной кровью. Две живые души за спиной, которые сдуру доверились мне. И он взял мой вес. Не нашёл его лёгким. Не похвалил. Просто пропустил. Я, дурак, решил, что прошёл. Что худшее позади. Решил, что экзамен сдан, и дальше мне выпишут вольную и выдадут сухой паёк на дорогу к спасительным молниям.

Размечтался. То был только первый вопрос. Короткая разминка перед настоящим делом. Теперь он не спрашивал. Теперь он взвешивал.

* * *

Безликие духи у весов в той долине за рекой мерили одно сердце. Холодные каменные чаши на узкой тропе — одну голую правду. Этот страж клал на весы меня всего, целиком, до самого мутного приютского донышка. Так старый, битый жизнью приказчик на весу прикидывает весь кошель