Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

Я лихорадочно перебирал в уме, что у меня вообще есть. Чёрный меч на поясе — да что им резать? Пожирательница была из той же пустоты, что и стиратель там, внизу: под ней нет плоти, нет уязвимого тела, нечего рассечь. Махать на неё клинком — всё одно что молотить палкой по морю. Тьма? Надорвана вусмерть, кредита нет ни на один шаг; а был бы — против родной черноты она не пойдёт, свой своего не тронет. Воды ни капли. Ариана при смерти. Сандра слепа. Сил во мне — на один хороший вдох, дальше темно. По всякому разумному счёту нам была крышка. Конец. Всем четверым, вместе с обречённым камнем.

И всё же что-то скреблось на самом краю ума. Острым, настойчивым когтем. Что-то из того, что я разглядел, взвешивая стража. Семь сбитых имён на каменной рамке. Стёсанное человеческое лицо. Зарубки резавшего по стенам. Дыра на месте, где полагалось быть имени. Ответ был там, в этой самой дыре, где кто-то выжег имя калёным железом. Ни меч, ни тьма тут ничем не могли помочь. Я пока не мог его нащупать, не хватало одного, крошечного последнего куска. Но чуял нутром: он есть.

Знал только одно наверняка: я не отвернусь.

Глава 51. Осколки

Пожирательница шла медленно. Ей некуда было спешить.

Она текла по стеклу тяжёлой чёрной волной, переливалась, оседала и поднималась вновь, безглазой мордой поводя из стороны в сторону. Каждый её шаг вмораживал под гладь новую тень. Я видел, как под ней гаснут, стираются, растворяются в мутной толще те лица, что лежали там веками, — сотни спрессованных мертвецов, что дошли сюда до нас и не сделали следующего шага.

Она не просто давила их. Она их доедала. Тварь втягивала в себя вмёрзшие в пол силуэты, высасывала из них последние крохи того, что когда-то было людьми. Там, где она проползала, стекло делалось идеально чистым, ровным, гладким, как первый лёд на луже, — будто и не было там никогда никакого человека, никакой трудной дороги, никакой боли, никакого имени.

Вторая смерть. Хуже первой.

После первой смерти хотя бы остаётся память. Остаются кости в земле, крест из двух палок, ржавая жестянка с выбитым номером на шее. Остаётся боль тех, кто тебя не дождался. После этой твари — не остаётся ничего. Абсолютная, глухая пустота.

Я видел однажды, как стиратель там, внизу, в колодцах, слизнул кусок моей собственной памяти. Просто прошёл по следу, мазнул краем — и не стало во мне целого куска спуска. Будто я по нему и не спускался. Мгновение назад я стоял на карнизе, а в следующее — уже лежал на пузе у самого дна, сплёвывая кровь и не понимая, как тут очутился. Между двумя вдохами зияла гладкая, вылизанная дыра. Тогда меня продрало ужасом до самых костей, до тошноты.

А эта дрянь, ползущая на нас сейчас, была старше стирателя, больше, во сто крат голоднее. Он подметал следы, подъедал мелочь, огрызки минут. Она жрала целые жизни. То, что она проглатывала, уже не просто умирало. Оно переставало быть вовсе — отматывалось назад, вычёркивалось из ткани мира, из всего, что было и что ещё только могло случиться.

И она ползла к каменному стражу, чтобы проделать это с ним. С последним на свете, кто ещё помнил, каким этот выскобленный мёртвый мир был когда-то живым.

Я стоял между ней и каменной громадой с чёрным мечом в руках и чувствовал себя редкостным идиотом. С тем же успехом можно было грозить кулаком надвигающейся грозовой туче, пытаться заколоть ножом оползень или перерубить пополам реку. Пальцы одеревенели от стылого холода, который гнало впереди чёрной туши.

— Марк, уходи.

Голос Сандры за спиной был тихий, но настойчивый. Без надрыва. Из тех голосов, что цепляют за воротник сильнее любого крика.

— Ты ей не соперник. Никто ей не соперник. Возьми Ариану на плечо, я пойду следом на твой шаг. Проход у молний открыт, она вся занята камнем. Мы успеем проскочить.

Я не оборачивался. Смотрел, как маслянистая тьма впереди собирается в бугры.

— Знаю, — сказал я. Голос лязгнул, как ржавая щеколда. Горло пересохло так, что каждое слово царапало нёбо.

— Знаешь — и стоишь.

— Стою.

Разумного в этом не было ни на медный грош. Сандра говорила дело, чистую, выверенную правду. Бросить чужого истукана, спасти своих, уйти, пока дают. Великолепный план. Надёжный, как приютская пайка. Всякий нормальный человек на моём месте так бы и сделал. Эрик бы даже не задумался на удар сердца — закинул бы девчонок на плечи и рванул к выходу, к свету, подальше от этой жути.

Но я слишком хорошо помнил, каково это — лежать никому не нужным на жёсткой, воняющей кислым потом койке и ждать. Ждать, что тебя вот-вот сотрут, спишут со счетов, вышвырнут за дверь, забудут навсегда, а мимо идут взрослые сытые люди и старательно, усердно смотрят в сторону. Делают вид, что тебя нет. Со мной так делали всю жизнь, сколько я себя помню.

И будь я трижды проклят, если сделаю так сам. Хоть с человеком, хоть с камнем.

* * *

Я покрепче перехватил рукоять меча и шагнул вперёд. Гладкое стекло скрипнуло под сапогом. А что мне ещё оставалось для начала? Надо было щупать.

Дождался, пока чёрная туша подползёт ближе, пахнув на меня вековой могильной сыростью. Собрал в кулак остатки решимости, замахнулся из-за плеча и рубанул наотмашь — туда, где у неё колыхался и маслянисто переливался край, прямо в нависшую безглазую морду. Вложил в удар весь вес.

Клинок прошёл насквозь.

Впустую. Без малейшего сопротивления, без хруста плоти, без отдачи в руку, будто я со всей дури махнул тяжёлым железом по густому дыму или по стоячей болотной воде. От промаха меня повело вперёд, сапоги скользнули по стеклу, и я чудом не ввалился прямо в чёрную слизь, вовремя выставив ногу. Плечо дёрнуло болью.

Под пожирательницей не было плоти. Не было тела. Как под стирателем там, в сырой глубине. Как под подолом-беззвучником на нижнем ярусе изнанки. Резать было решительно нечего — она вся состояла из пустоты, голода и чужого забвения. Тварь даже не заметила моего жалкого выпада. Просто обтекла лезвие густой стылой тенью, не сбавив хода, и поползла дальше. К своей добыче. К безымянному судье, возвышающемуся над нами.