Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

Оно поднялось откуда-то из-под стекла. Из самой глубины, из промозглой мёртвой памяти этого проклятого забытого места. Всплыло медленно и тяжело, как всплывает с илистого дна разбухший утопленник, если долго и упрямо тревожить стоячую воду тяжёлым шестом. Не я его выдумал, не я сочинил. Оно жило тут всегда. Вбитое зубилом в неподатливый камень, потом злобно стёсанное, забытое, засыпанное пылью веков. И всё это время оно терпеливо, упрямо ждало, чтобы кто-нибудь пришёл, собрал разбросанные, втоптанные в грязь осколки и позвал вслух.

Ареал помнил своё имя. Он просто разучился его выговаривать за столько немых лет, отвык от звука живого голоса. А я умел. Я всю жизнь выговаривал за мёртвых то, чего они уже не могли сказать сами.

Я разлепил спёкшиеся, потрескавшиеся губы. На вкус они были как дорожная соль и ржавчина. Голос у меня был сорван жаждой в хриплый, каркающий шёпот, но это было совершенно неважно. Настоящее имя произносят не горлом и не связками. Его произносят всем собой.

Я собрал в себе всё, что ещё оставалось.

Последний судорожный вдох. Последнюю каплю упрямой воли. Ту самую тёплую, ноющую пустоту, что уже открывалась во мне под чужое тяжёлое слово. И отдал это имени. Не выкрикнул. Не прошептал даже. Просто отпустил его наружу, на волю, с губ, как отпускают из сжатой горсти то живое, что долго и бережно несли через всю страшную дорогу.

— Хор-эм-Ахет, — сказал я.

И сам вздрогнул от того, как оно легло на язык.

Тяжёлое, древнее, точное, как удар кузнечного молота. Единственно верное, как массивный кованый ключ, с лязгом входящий в свой замок после долгих лет ржавчины.

— Хор-на-горизонте. Страж края. Вот как тебя звали когда-то. Я вспомнил. Слышишь меня, каменный? Я собрал тебя по кускам. Я тебя вспомнил.

* * *

Что-то дрогнуло разом от края и до края всей чёрной стеклянной равнины. Раздался низкий, утробный гул, от которого заложило уши.

Каменная громада качнулась. Стекло под её лапами пошло густой белой паутиной трещин, брызнуло крошевом. По всему исполинскому телу стража, от вытянутых вперёд когтистых лап до нависшей тяжёлой морды, прошла долгая, мучительная судорога. Глубокая, медленная. Будто под мёртвым холодным камнем впервые за тысячу лет шевельнулось что-то живое, тёплое, накрепко забытое. Вековая серая пыль посыпалась с его широких плеч водопадами. Раздался жуткий, скрежещущий звук трущихся друг о друга валунов. Тяжёлые каменные веки дрогнули с хрустом крошащейся породы и приподнялись.

И в бездонной темноте под ними, там, где я привык видеть одну лишь холодную, пустую оценку бесстрастного весовщика, вспыхнуло вдруг совсем иное.

Живое. Острое. Узнавание.

Он услышал.

Впервые за все свои глухие каменные века он услышал собственное имя, произнесённое вслух живым, человеческим голосом. И вспомнил, ошеломлённо, страшно, что оно у него когда-то было. Что он когда-то был кем-то, а не просто куском скалы на вечном сквозняке.

Я не знаю, что видит камень, у которого начисто выбито лицо. Но в тот единственный миг мне почудилось, будто вся эта каменная гора развернулась ко мне своим слепым, жадным вниманием. Бездушный весовщик из взгляда пропал. Осталось живое, ошеломлённое, почти человеческое — как у человека, которого через шумную, равнодушную толпу вдруг громко окликнули по имени, забытому им самим давным-давно. Тысяча лет стылого одиночества стояла в этом немом внимании.

Я вернул ему то, что украли зубилом. Я сказал вслух, на всю мёртвую равнину: ты был. Ты не пустое место при дороге, не безликая глыба над засыпанной могилой. Ты — Хор-эм-Ахет, страж горизонта. И я, приютский огрызок без роду, без племени, без собственной фамилии, стоя на стёртых ногах, тебя вспомнил и назвал.

Это длилось всего один короткий удар сердца. Воздух зазвенел.

А потом на него сверху обрушилась пожирательница.

Она почуяла. Мгновенно поняла, своей слепой голодной сутью, что добыча ускользает из-под самого носа. Что безымянный кусок камня вдруг обрёл имя, за которое можно уцепиться, как за канат, и удержаться на этом свете.

Тварь метнулась вперёд, разом отбросив всю свою ленивую, вечную, тягучую неспешность. Чёрная маслянистая туша взвилась над стеклом жуткой волной в три моих роста, закрыв собой небо. Разинула слепую бездонную пасть, из которой несло абсолютным, пронизывающим небытием, — и рухнула на каменного стража, чтобы сожрать его. Вместе с новым именем. Прямо сейчас, немедленно, пока оно не приросло, пока не срослось с камнем намертво, пока его ещё можно выдрать с корнем и стереть.

— Марк! — отчаянно крикнула Сандра сзади. — Она поняла! Она идёт добивать, скорее!

Я стоял между ними. Тощий, ободранный, в грязной куртке, полуслепой от чёрного отката. С бесполезным куском железа, валяющимся под ногами, и чужим древним именем на сухом языке.

Имя я собрал. Назвал. Вернул хозяину.

Но одного этого было мало, я чуял это всем нутром, до ломоты в костях. Имя надо было ещё удержать. Не дать стереть его в тот единственный, тонкий, как птичий волос, миг, пока оно не приросло к камню намертво, не пустило корни в скалу.

А удержать его было нечем. Совсем нечем. Ни мечом, ни тьмой, ни хитростью.

Только собой.

Что ж. Собой так собой. Велика цена за приютского. Отличный план на вечер.

Встать между стёртым стражем и стирающей смертью, между древним обретённым именем и древним голодом, расставить ноги шире и держать.

Держать, как я держал всю эту чёртову дорогу двух девчонок, что стали мне дороже собственной шкуры.

Как держал на потном шнурке четверых мёртвых, которых больше некому в этом мире помнить.

Как держал спину под его каменными весами, когда хотелось просто лечь на стекло и сдохнуть.

Я умел только это, всю мою рваную, штопаную жизнь, — держать то, что все прочие бросают за ненадобностью или от страха. Больше я толком ничего и не умел. Ни драться как Эрик, ни слушать мир как Сандра. Но, может статься, только это здесь и требовалось.

И где-то на самом краю моей собственной памяти, там, под черепом, где ещё минуту назад стояло что-то моё, тёплое, родное, — я вдруг нащупал зияющую пустоту.

Маленькую. Гладкую. Чистую. Точно такую же, как вылизанное стекло за спиной пожирательницы. На месте чего-то своего, что было там ещё нынче утром, а теперь стёрлось начисто, ушло без следа, уступив место чужому тяжёлому имени. Я не помнил, что там было. Помнил только, что там что-то было, — и вот его нет. Только сквозняк гуляет по пустым комнатам памяти.

Что там было? Чьё-то лицо из