Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

дворе семи входов, среди старых осыпающихся мёртвых кварталов. Я помнил, как мы прятались там от патруля, вжимаясь спинами в холодную кладку. На облезлой стене он горбился над третьим проёмом, массивный, безликий, и стерёг подступы, упираясь лапами в нарисованный порог.

Второй раз — в поле мёртвых домов, куда пёсьеголовые слуги волокли спящих серой рекой. Я до сих пор помнил едкий запах той пыли в носу и глухой, ритмичный стук барабанов, от которого ныли зубы. На той фреске он развалился у самой кромки, там, где выбитая дорога упиралась в глухую стену изломанных молний.

Третий раз — в доме-храме, где мы до одури дрались с шакалами и хоронились от осады, глотая спёртый, отдающий медью воздух. На длинной стене суда, среди десятков других стёртых фигур.

И всякий раз — у самого края. У выхода. Там, где земля обрывается и в небо бьют ослепительные огненные плети. Он всегда сидел там, на границе, на пороге, на кромке двух миров. Страж края. Тот, кто стережёт горизонт и не пускает чужих без спросу, взвешивая души на невидимых весах.

Горизонт.

Я открыл глаза на миг и посмотрел за спину сфинксу. Туда, где фиолетовые, яростные молнии без устали хлестали из тьмы небесной в тьму земную, вспарывая сухой мрак. Вот он, горизонт. Край света. Выход в живой мир, где люди спят в кроватях, а не на камнях. Место, где встаёт и садится то, чего в этой вечной ночи изнанки не бывает и быть не может, — солнце. Дневной свет. Тепло на коже. Страж стоял спиной к этому горизонту, лицом к пришедшим из тьмы, и держал заветный край сотни, тысячи лет. Никого не пуская даром. Он и был — этот горизонт. Тот, кто на горизонте. Тот, кто на краю.

Пожирательница подползла ближе.

Я чувствовал её кожей. Затылком. Всем вымотанным нутром. Это была не просто тень, это была сосущая, глухая, жадная пустота, от которой стыла в жилах кровь, а в животе сворачивался ледяной ком. Она тянула из меня тепло. Хотела слизать заодно и меня, за компанию, мимоходом, просто потому что я стою на пути и мешаю ей пройти к главному блюду.

Сандра что-то крикнула — коротко, тревожно, сорвавшимся голосом. Я не разобрал слов. В ушах тяжело, гулко стучала кровь.

Собирай, Марк. Быстрее.

И тут же я мысленно дал себе затрещину. Осадил назад. Дёрнул поводья.

Не быстрее. Верно. Спешка тут погубит всё, разобьёт вдребезги. Я это знал твёрдо, вызубрил на этой стеклянной равнине чужой смертью: спешащих равнина ест первыми. Сорвёшься на бег, запнёшься, проглотишь звук — и ты труп, и все вокруг трупы. Я стиснул зубы до боли в скулах, загнал колотящееся сердце под рёбра и заставил себя не гнать.

Осколок за осколком. По одному. Обстоятельно, ровно и тяжело. Как складывал бы свои номерные жестянки, будь у меня в запасе хоть вся вечность этого каменного истукана.

— Марк. — Голос Сандры донёсся до меня откуда-то издалека, сквозь ледяную толщу, как из-под воды. — Она в десяти шагах.

Стекло хрустнуло под её коленями.

— В восьми. Я слышу, как она глотает пустоту. Говори, что делаешь. Вслух говори — легче пойдёт.

— Собираю имя, — выговорил я, не открывая глаз. Челюсти слушались плохо, язык одеревенел и распух. — Его имя. Стёртое.

— Тогда собирай.

Ни удивления, ни истерики, ни страха в её голосе. Только та ровная, прямая, как гвоздь, слепая вера, что держала нас вместе всю дорогу от самого эшелона. Я сказал — собираю, значит, соберёт. Точка.

— Я подержу тебе счёт. Восемь шагов. Семь. У тебя есть время на семь её шагов, Марк. Уложись.

И странное дело — от её мерного, сухого, спокойного счёта мне враз полегчало. Дыхание выровнялось. Слепая девчонка отмеряла за меня расстояние до неминуемой смерти, брала на себя этот груз, как отмеряла когда-то шаги накрытия в песках и глотки протухшей воды в бурдюке. А я под этот ровный счёт складывал слово по буквам, которых никогда прежде не знал. Мы всегда так работали, с самого начала. Один слушает и держит ритм — другой делает дело. Я перестал чуять затылком сосущий холод. Я весь, без остатка, ушёл в осколки.

Знаки.

Я вспомнил рамку в доме-храме. Семь ровных выщербин на стене, семь сбитых зубилом имён. Я тогда машинально их сосчитал, скользнув грязными пальцами по шершавому камню, и забыл. И на самой морде стража, на его стёсанном, изуродованном лице, если приглядеться сквозь вековую пыль и копоть, оставались следы. Я видел их, когда он нависал надо мной, дыша пылью. Недобитые, полустёртые бороздки там, где зубило сорвалось, где дрогнула чья-то усталая рука, где сталь не достала до самого дна.

Осколки знаков.

Птица с широким распахнутым крылом над прямой чертой.

Круг над той же чертой — солнце, встающее над краем земли.

Я не знал этих древних букв. Меня им не учили ни в приюте, ни на большой дороге, ни в бараках. Но два года я читал стёртое, вычёркивал забвение, вытаскивал номера с чужих шей. И стёртое читалось у меня в голове не по буквам. Оно читалось смыслом, картинкой, самой сутью.

Птица над горизонтом.

Свет над краем земли.

Тот, кто стоит на пороге между глухой ночью и ясным днём и решает, кому пройти.

А ещё я вспомнил зарубки. Те самые, в доме-храме, семьсот с лишним штук, по тридцать в ряд, глубоко вырезанные на косяке двери. Кто-то сидел там взаперти годами, кормил вшей, слушал вой шакалов за дверью и резал их, цепляясь за счёт, чтобы не сойти с ума. Чтобы не забыть себя, удержаться за этот рассыпающийся мир. Он тоже бился над этим, тот безымянный жилец. Тоже, наверное, чуял, что тут спрятано слово, что его надо собрать по крупицам и назвать. Да не сумел, не сложил, умер, так и не дорезав последнюю черту. Он держался за память голым счётом, как утопающий за скользкую соломину. У меня было побольше его. У меня были номерки в кармане. У меня была вся моя книга мёртвых. И я складывал сейчас за него, за резавшего в темноте, за всех, кто пытался тут вспомнить до меня и не смог.

Шесть шагов. Пять.

Сандра не произнесла это вслух, но я услышал гулкий, чавкающий скрежет пожирательницы совсем рядом.

И когда я свёл наконец всё воедино — зверя у молний, стража края, птицу над чертой, солнце над горизонтом, семь сбитых имён, зарубки мёртвого узника, — когда последний осколок со звонким, чистым