Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

том, как я учился ходить по щелчку языком вместе с Сандрой. Я знал, что умею это делать, но как именно мы сидели на полу, как она смеялась, когда я ошибался, — стёрлось начисто. Вот утекло чьё-то лицо. Я не успел даже разглядеть, чьё оно было. Лицо, за которым стоял кто-то важный, тот, кто делил со мной пайку в изоляторе. И теперь на его месте зияла ровная, выбеленная дыра.

Мать? У меня сроду не было матери, я подкидыш. Кто-то из приютских корешей? Девчонка с соседней койки? Тот, кого я протащил через два года песка, грязи и крови, сгинул, и я даже не мог вспомнить, кого именно потерял.

Вот в чём заключалась самая поганая шутка второй смерти. Не мучительная боль. Не глухая темнота в конце. Ты просто не можешь оплакать то, что у тебя украли, потому что больше не знаешь, что оно вообще у тебя было. Пустота не саднит, как свежая рана. Пустота просто есть. Гладкая, мёртвая и совершенно безразличная.

Холодный ужас захлестнул меня с головой. Не страх за свою шкуру — к этому я давно привык. А страх за самого себя. За то немногое, из чего я состоял. За горстку чужих имён на жестяных бирках, горстку лиц в дырявой памяти, горстку серых приютских дней, намертво вбитых в подкорку. Пожирательница вычёрпывала мою личность огромными пригоршнями. Я чувствовал, как делаюсь тоньше. Бледнее. Прозрачнее. Как расплываюсь по стеклянной равнине бесцветной лужей. Ещё пара её глотков — и не станет никакого Марка. Не останется номера восемьдесят шесть по приходной книге приюта. Будет только чисто вылизанная поверхность, по которой скользнёт чужой взгляд и ни за что не зацепится.

Меня стирали заживо, а я ничего не мог поделать. Только держать, держать изо всех жил, теряя себя по кусочку.

Голым бычьим упрямством её было не взять. Волей, тупой злостью, стиснутыми зубами — тоже не прошибёшь. Я упирался изо всех сил, рвал жилы и всё равно проигрывал. Эта тварь была старше меня на тысячу лет. Она стирала имена из реальности задолго до моего рождения, до рождения моего отца, когда весь этот мир вообще жил под другим небом. Куда мне, приютскому оборванцу с окраины, бодаться со смертью на её собственном поле.

— Марк! — Голос Сандры прорвал чёрную вату. Тонкий. Отчаянный. Срывающийся на хрип. — Ты уходишь! Я тебя не чую! Ты гаснешь!

Гасну. Точно. Слепая девчонка опять была права, как всегда. Я держал имя стража и гас сам, как хреновый фитиль на ветру. Через какую-то минуту от нас обоих не осталось бы ничего, кроме чистого, идеального, вылизанного стекла. Порядок будет наведён.

И тогда я перестал упираться лбом в бетонную стену.

* * *

Я не сдался. Я перестал давить в лоб. Перестал тягаться с чёрной пустотой той грубой силой, которой у меня отродясь не водилось. Меня продрал по хребту ледяной мороз от одной простой и ясной мысли, которая вдруг вспыхнула в ополоумевшей башке. Я всё делал не так. С самого начала.

Всю свою паршивую жизнь я цеплялся за вещи. Хватал, стискивал, тащил на себе. Воду из ржавой колонки, номерки на шее, случайных девчонок, собственную драную шкуру. Держал кулаками, до ноющей боли в суставах, до судороги в побелевших пальцах. Потому что приют розгами вбил мне в спину жёсткий закон: стоит разжать пальцы — отнимут, вырвут с мясом, сожрут и не подавятся. Что не удержал зубами, то потерял навсегда.

Только кулаком не удержишь ни воду, ни имя, ни живую человеческую душу. Чем крепче ты стискиваешь пальцы, тем быстрее оно уходит сквозь них, оставляя лишь мокрую грязь на ладонях. Я всю жизнь держал не тем местом и совершенно не так.

Я пытался удержать имя стража, как держат пайку хлеба. Руками. Злой волей. Стискивая до хруста в костяшках. А имя — это не сухарь. И тьма моя, та самая, что жила под рёбрами, умела не только рвать глотки тварям и прятать по тёмным углам.

Она умела слушать — этому я выучил её ещё в мёртвых домах, когда мы крались мимо теней. Она умела прятать — я гасил ею свет фонарей и выкалывал глаза охотникам. Она умела водить — я протаскивал нас сквозь неё, срезая долгие мили смертельного песка. А теперь ей предстояло научиться держать.

Не стискивать в кулаке. А удерживать самим своим бытием. Как чёрная земля держит вросший в неё тяжёлый камень. Как небо держит звёзды, не сжимая их. Не воевать с пустотой грубой силой, а делать прямо обратное её поганой работе.

Пожирательница выскабливает присутствие — значит, я буду его наращивать. Она стирает «здесь» — а я вобью это «здесь» в камень стража намертво. Вошью. Стежок к стежку. Как сапожник пришивает новую толстую подмётку к драному сапогу.

Я уже знал этот шов. Я видел своими глазами, как стеклянная равнина сшивала коридор за спиной ушедшей ватаги. Беззвучно, бесследно, стягивая два острых края в одно целое. Тьма умеет сшивать. Стягивать, держать, запечатывать наглухо. Я почуял тогда этот глагол нутром, отложил на потом, не зная, зачем он мне.

Потом настало прямо сейчас.

Я разжал сведённые судорогой руки. Отпустил имя. И вместо того чтобы хватать, просто обнял его тьмой. Не сжал, а обхватил, окутал, врос в него своей чернотой. И потянул её глубже. Прямо в камень.

Сшивая имя со стражем, стежок за стежком. Вгоняя «Хор-эм-Ахет» в его гранитное нутро так глубоко, чтобы уже ни выскоблить, ни оторвать, ни слизать никакому тысячелетнему голоду. Держать. Вот что значила эта новая ступень, четвёртая по счёту в моей проклятой безымянной лестнице. Тьма слушает. Тьма прячет. Тьма водит. И тьма держит.

Я вбивал имя в древний камень, как вбивают толстый сапожный гвоздь по самую шляпку. Прошивал им плоскую морду стража, его вытянутые передние лапы, всю его исполинскую неподвижную глыбу. Стежок за стежком. Узел за узлом. Не давая ни единой букве выскользнуть, ни единому звуку раствориться в воющей пустоте Пожирательницы. Я загонял тьму под самый камень, цепляя за мёртвую породу так, чтобы она срослась с именем.

Хор. Эм. Ахет. Каждый слог — крепкий суровый стежок. Каждый стежок — кусок меня самого, вшитый в чужой холодный камень намертво. Тьма шила это моими руками, а я отдавал себя в нитки. Уже нельзя было различить, где кончаюсь я и начинается его древнее имя.

Имя таять перестало.

* * *

Пожирательница взвыла. Глотки у неё отродясь не было, но визгливый звук