Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

— Ты живой там? — просипела она, не поднимая головы с камня. — Или помер и мне с перепугу мерещишься?

— Помер, — прохрипел я, сплёвывая густую слюну. — Но не до конца. Как обычно.

— Заметно. — Она скривила губы в подобии усмешки. Лодыжку у неё раздуло, повязка тут же намокла багровым. Два раненых места на одно тощее тело. Как она пойдёт дальше по этому стеклянному пеклу — я не знал. Но она дышала и даже находила силы огрызаться. Легко отделались. По здешним меркам — считай, свезло: осталась при руках, ногах и голове на плечах, только дырок в шкуре прибавилось. На изнанке за такую ночь платят куда дороже. Я своими глазами видел с десяток тех, кто и за меньшее остался лежать в чёрном песке навсегда.

Сандра сидела молча, деловито вытирая костяной резец о штанину. Только пальцы у неё чуть подрагивали. Единственное, что выдавало, чего ей стоила эта драка. Броситься на тварь вслепую, на один лишь хруст челюстей. Ошибись она на палец — и гадина вырвала бы Ариане горло. Не промахнулась.

— Спасибо, — сказал я, глядя на её дрожащие руки. — За Ариану. Я не успел.

— Знаю, что не успевал. — Она повела худым плечом, буднично, как отмахнулась от мухи. — Ты вечно не успеваешь, Марк. Потому мы тебе и нужны. — Она чуть помолчала и добавила: — И тебе спасибо. За остальное. Я чувствовала, сколько ты на себе держал. Ни один зрячий бы не выдюжил.

Ответить мне было нечего. Я просто сидел и втягивал носом стылый воздух. Где-то под нами, в стеклянной толще, недобитая мелочь скреблась, укладываясь спать. Тьма спасла нас троих. Может, в ней и был какой-то толк, кроме вечной боли в костях.

Два года я таскал её как позорную болячку, как клеймо, за которое на кострах жгут. Прятал, стыдился, ненавидел собственные руки. А этой ночью она встала между смертью и двумя девчонками, которые мне дороже своей шкуры, — и удержала. Может, дело было и не в самом даре. Может, всё всегда решало одно: на что ты его повернёшь. Эрик повернул бы такую силу на власть, на страх, на чужие покорные головы. Я повернул вот на это — чтобы свои дожили до утра. И, сидя в песке убитых, впервые за два года я не клял тьму за то, что она во мне живёт. Кривая, горькая правда этой изнанки: иногда чудовище внутри — единственное, что у тебя есть.

Вокруг лежал чёрный песок. Горы. Я сгрёб его в пустую тряпицу, сколько влезло. Драка накормила меня досыта.

Но взяла за это три цены. Я боялся пошевелиться. Слушал своё тело, как слушают треск льда под сапогом. Руки тряслись. Старые раны, которые я заливал тьмой, теперь горели живым огнём. Тьма взяла своё сполна. Я выпотрошил себя до дна, удержав тысячу шагов ночи. За такое не расплатишься и неделей покоя. А покоя не было. Была раненая Ариана, которая на ногу теперь не встанет. Было полтора десятка глотков воды на самом дне бурдюка. И каменный ублюдок впереди, который ждать не станет.

Я уставился на свои руки. Чёрные по локоть — в песке, в вонючей жиже тварей, в запекшейся крови. Два года я прятал их под рукавами, отводил взгляд, врал каждому встречному. А этой ночью поднял над стеклом стену мрака от края до края. Если кто-то из ватаги смотрел в нашу сторону — он всё видел. Море черноты там, где сидели трое доходяг. Прятаться больше не имело смысла. Да я и не хотел прятать. На этой равнине нужно было бояться меня.

А потом я бросил взгляд на другой край поля и перестал скалить зубы.

Там, где ночью плясали наглые, сытые костры Эрика, теперь не горело ничего. Только дымились чёрные проплешины на стекле да бугрились тёмные кучи, в которые я не хотел вглядываться пристальнее. Кто-то там шевелился — мало. Меньше, чем вчера. Ватага приняла бой у огня, на самом виду. Твари видели их, как мишени в голом поле. Эрик думал отпугнуть мрак огнём. А созвал всё поле на пир.

Свет на этом стекле всегда был приманкой. Я говорил ему. Он не слушал. И заплатил.

Злорадства не было. Засыпая, я малодушно надеялся, что равнина сожрёт их первыми. Теперь, глядя на дым, чувствовал лишь глухую тошноту. Там был тощий пацан с худой шеей, таскавший со мной камни на могилу Лиски. Дышит ли он ещё?

Пойти туда? Помочь? Я едва держал спину ровно. Тьма выжала меня так, что звенело в черепе. Я своих едва дотащу. А между нами — полторы мили битого стекла, усыпанного свежими трещинами, из которых в любой миг могло снова полезть голодное. Идти туда было чистым самоубийством. И всё же я сидел и жевал губу, и внутри скребло так, будто я опять кого-то бросил на крик.

Устав Эрика на такой случай был донельзя прост: чужая беда — не твоя. Береги шкуру. Но переступить через поле ради людей, которые вчера ржали над нами, я тоже не мог. Оставалось сидеть и глотать горечь. На равнине платили за всё. И я только начинал понимать, чем.

— Марк, — негромко сказала Сандра.

Её тон заставил меня дёрнуться и обернуться к центру поля. К сфинксу.

Всю ночь он просидел как гора. Пока шла резня, пока я тянул из себя жилы, пока ватага подыхала у костров — он не шевельнул ни единым каменным когтем. Просто скала над братской могилой.

Теперь он двигался.

Тяжело, с нутряным скрежетом, с каким ползут ледники, каменная громада разворачивалась. Не голова — весь корпус. Лапы, плечи, глыба туловища. Он тёрся камнем о стекло, поворачиваясь, пока не застыл прямо напротив меня. Мордой ко мне одному. Из тысяч, что легли под это стекло за сотни лет, из десятка выживших у костров, из нас троих — он выбрал меня.

Каменные веки поднялись. И там, в бездонной темноте, где полагалось быть мёртвому камню, что-то было. Что-то смотрело прямо мне в душу.

Я поднялся. Медленно, цепляясь непослушными пальцами за секирщика, отплёвываясь желчью. Встречать такое сидя в собственной блевотине было нельзя. Три ночи мы грызли эту равнину шагами, платя водой и кровью. Три ночи он ждал, пока мы дойдём. И вот срок вышел. Я чуял костями: он готов. Сейчас он спросит. И от того, что я ему отвечу, зависело, пройду ли я дальше к молниям — или лягу под стекло рядом с теми тысячами, кто отвечал