Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

всегда хватало с лихвой. Я скрипнул зубами от предвкушения боли и разбередил грязную, пропитанную пылью повязку на правой голени, ту самую, что Ариана туго наложила мне вчера вечером, когда клешня царского переростка разодрала мне ногу. Острая боль дернула ногу, тёплая влага тут же пропитала ткань. Я сжал края раны немытыми пальцами, выдавил побольше свежей крови, и накапал густой бурой дорожкой прямо от широкого устья расщелины глубоко внутрь, к самому нависающему козырьку. Пусть идёт на свежий, сладкий запах. Пусть идёт на тепло. Пусть сунется, жирная, самоуверенная тварь.

Закончив грязное дело, я вытер руки о штаны, стёр холодный пот со лба, вернулся обратно к девчонкам наверх, тяжело, со свистом дыша, и мы в последний раз проговорили наш дрянной план: кто, куда и зачем бежит, когда начнётся ад.

Сандра вставала на слух — на самом высоком выступе гребня, откуда, как из ложи в дорогом театре, было слышно всю огромную впадину разом, каждый малейший шорох, каждое скрежетание жвал в глубоком песке. Ариана занимала позицию у дальней, погружённой во тьму стенки, готовая вести нас низом, когда обманутый царь увязнет в камне и поднимется густая пыль. Свет не зажигать ни при каких условиях, даже если песок начнёт проглатывать целиком. Об этом я сказал ей трижды, глядя прямо в её тёмные глаза, и трижды она коротко, рублено кивнула. Лицо у неё было бледное, как старый мел, губы упрямо сжаты в тонкую, злую нитку, а глаза мерцали в темноте тем самым внутренним светом, который она обещала пока держать при себе.

— А ты потом — сразу к нам, — сказала она вдруг, перехватив мой взгляд. Не попросила. Велела тоном, не терпящим никаких возражений. — Уронишь камень — и бегом. Не геройствуй, Марк. Не стой на краю и не любуйся, как оно красиво падает. Просто беги со всех ног.

— Я некрасиво геройствую, — буркнул я, поправляя съехавший ремень на поясе. — И любоваться там не на что. Камни да твари, ничего нового под этой чёрной луной.

Она не улыбнулась моей жалкой шутке. Только подалась вперёд и сжала на миг мой локоть своими холодными, тонкими пальцами — коротко, зло, по-своему. У жителей старых домов с высокими потолками это, видимо, означает «не вздумай сдохнуть у меня на глазах, придурок».

— Когда он влезет туда по самые плечи, и я роняю камень, — упрямо повторил я в последний раз, чтобы вбить это им в головы намертво, — вы не ждёте меня. Ни секунды. Вы идёте вперёд. Сандра ведёт, слушает песок, ты, Ариана, держишься за неё и не отстаёшь. Я догоню вас уже в проходе.

— А если не догонишь? — спросила Ариана. В её ровном голосе не было дрожи, только голая, жёсткая констатация возможного дерьма.

— Тогда не догоню, — сказал я, глядя в сторону копошащейся впадины. — Но воду вы всё равно возьмёте и уйдёте к молниям. Это не обсуждается.

Она явно хотела возразить — я видел это по тому, как дёрнулась её худая щека. Но не стала. После весов, после всего того ужаса, что мы уже прошли, она всё-таки научилась не спорить с тем, чего не переделать, с ослиным упрямством тех, кому больше нечего терять.

Я коротко кивнул им, спустился обратно вниз и занял своё место у рычага, плотно вжавшись лопатками в шершавый камень. Плотно, на два оборота намотал жёсткую ремённую петлю на левый кулак, в правую руку взял кхопеш, привычно ощутив тяжесть клинка. Набрал в грудь побольше спёртого, пахнущего вековой пылью и кислотой воздуха и тихо, протяжно свистнул вниз, в темноту каменной расщелины. Это был не псарский, заливистый, наглый свист Эрика, которым тот созывал свою ватагу жрать. Это был простой, тонкий, дребезжащий звук, какой бывает у мелкой, смертельно раненой твари, забившйся в глухую щель умирать. Живое. Тёплое. Идите сюда, я тут, я медленно истекаю кровью, я не могу бежать, я лёгкая, сладкая добыча на серебряном блюде.

И внизу, в самом центре чёрной ядовитой впадины, что-то огромное, неохватное тяжело шевельнулось.

* * *

Сперва всё шло как по маслу. И вот это, честно говоря, и должно было меня сразу, с первой же секунды насторожить. В моей паршивой жизни, если что-то вдруг идёт слишком гладко, значит, ты просто не заметил в темноте, как наступил в капкан, и ржавая пружина уже летит тебе прямо в ногу.

Царь поднялся. Я почувствовал это всем напряжённым телом — массивный каменный гребень мелко дрогнул подо мной, с потолка с сухим шелестом посыпалась каменная крошка, а по всей впадине прошёл низкий, вибрирующий гул, от которого противно заныли кости. Сотни мелких и крупных переростков прыснули во все стороны, как кипяток из пробитого котла. Они панически расступались, вжимаясь глубоко в песок, зарываясь с головой, лишь бы освободить широкую дорогу проснувшемуся гиганту. Он шёл на мой свист. На запах моей свежей крови, густо сочившейся по камню. Шёл медленно, убийственно тяжело, переваливаясь на своей горе суставчатых, покрытых наростами ног, поводя из стороны в сторону массивным, как бревно, хвостом с тупым костяным шипом на конце. Он шёл прямо к устью моей расщелины.

Я вжался в скалу за натянутым рычагом так, что, казалось, слился с серой породой. Не дышал. Сердце колотилось в пересохшем горле гулкими, частыми ударами. Ещё немного. Ещё пару твоих тяжёлых шагов, тварь. Давай, сунь свою уродливую башку в мою каменную кишку. Ну же.

Царь дошёл до самого устья. Навис над ним, закрыв собой тусклые звёзды.

И остановился.

Он не сунулся внутрь, как сделал бы на его месте любой тупой хищник, одуревший от запаха свежей крови. Он замер перед расщелиной — огромный, маслянисто блестящий чёрным панцирем, заслонивший полнеба своим колоссальным силуэтом. Медленно, с пугающей, почти человеческой осмысленностью, он повёл гигантской клешнёй по зазубренному краю каменного коридора. Потрогал шершавый свод. Чуть надавил, словно пробуя на вес. Будто проверил на прочность. А потом плавно задрал тупую, усаженную кривыми шипами морду вверх, прямо к козырьку, к той самой тонне нависшего камня на двух растрескавшихся опорах, — и я весь разом, от макушки до пяток, похолодел.

Он внимательно смотрел на ловушку.

Он всё понял. Он не был безмозглым зверем, который, роняя мутную слюну, прёт на запах крови, забыв обо всём на свете. Он был царём этой бездонной дыры. Он жил тут, может, тысячу лет, он жрал тех, кто был крупнее, зубастее и злее меня. Он видел десятки, сотни таких, как я, — суетливых, потных умников с дешёвой приманкой из собственной