Маленькие зарисовки из жизни больших кошек - Ракшас

Одна подплыла совсем близко, ткнулась мокрым носом ему в плечо, понюхала и отплыла. Не вздрогнула, не дёрнулась, не отшатнулась. Шестьдесят килограммов тёплого мяса на расстоянии когтя от хищника, и ни малейшего признака страха. Три тысячи лет одомашнивания сделали своё: groldz не боялись шаррен. Не потому что не могли учуять хищника, они чуяли прекрасно, просто шаррен-с-фермы был для них тем же, чем дерево или берег — частью ландшафта. Тем, что всегда было.

Зирак закрыл глаза и погрузился поглубже. Кисточки на ушах торчали над водой, чуть подрагивая от мошек. Шерсть намокла и облепила тело, и Зирак знал, что потом, вечером, он будет долго расчёсываться, потому что ему досталась не чисто циррековская шерсть, а нарелская по плотности, от отца, густая и длинная, и после пруда она сваливалась в войлок, если не вычесать сразу.

Зирак был nar-tsirrek, мать — цирра из Tisha-renel-narsh, отец — нарел из Nirala-strang-narsh. Сочетание, которое соседи считали объяснением всему: и тому, что он ферму держит (какой циррек добровольно делает одно и то же каждый день?), и тому, что ферма у него в порядке (какой циррек умеет не бросать начатое?), и тому, что он лежит в пруду с капибарами вместо того, чтобы носиться по округе с какой-нибудь очередной идеей. Нарелская кровь, говорили соседи, и Зирак не спорил, потому что спорить не хотелось, а хотелось лежать в пруду.

Утро начиналось в пять, когда солнце только трогало верхушки деревьев за дальним холмом, и свет был розовый, и роса лежала на траве, и капибары уже бродили по загону, пожёвывая kralsh, кукурузу, которой Зирак засыпал кормушки с вечера.

Первое дело — обход. Не то чтобы считать поголовье, он знал его наизусть, сто двенадцать голов, из них шестьдесят семь взрослых, двадцать девять подростков и шестнадцать детёнышей последнего помёта, а чтобы посмотреть. На то, как едят: здоровая капибара ест ровно и не торопясь, больная выбирает, или не ест, или ест с одной стороны рта. На то, как двигаются: хромота, тяжёлый бок, горбатая спина — это всё признаки, которые нужно замечать до того, как они станут проблемой. На то, как пахнут: у здорового стада запах ровный, травяной, с лёгкой нотой болотной воды, и Зирак, с его циррековским носом, мог учуять начало инфекции за два дня до первых симптомов.

Сегодня всё было в порядке. Стадо ело, детёныши возились у водопоя, подростки толкались у кормушки, взрослые жевали с тем невозмутимым выражением, которое отличало капибар от всех остальных животных на свете: полное, всеобъемлющее, неколебимое спокойствие.

Зирак иногда завидовал. Он был всё-таки наполовину циррек, и где-то внутри, под нарелским терпением и нарелской привычкой к распорядку, сидел зуд, который говорил: а может, бросить всё и уплыть куда-нибудь? Но зуд был тихий, и проходил быстро, обычно после обхода, когда всё было в порядке и можно было заняться чем-нибудь руками.

Руками Зирак занимался много. Забор починить, загон расширить, кормушку перестроить, навес подлатать, канаву прочистить. Ферма groldz-os требовала постоянного ухода не потому что что-то ломалось (шарренская инфраструктура не ломалась, это было бы оскорблением для тех, кто её строил), а потому что капибары были существами водными и творческими: они подкапывали, подгрызали, подмывали и подрывали всё, до чего могли добраться. Не со зла, а из того же философского спокойствия, с которым делали всё остальное. Грызть — это то, что делают грызуны. Забор стоит, значит, его можно грызть.

Зирак латал и не злился. Злиться на капибару было всё равно что злиться на реку за то, что она течёт. Бессмысленно и утомительно.

К полудню работа заканчивалась. Забой был раз в пятидневку, в Krelsh-trank, день работы: четыре головы, строго по возрасту и весу, строго по графику. Зирак делал это сам, быстро и чисто, одним движением, и разделывал тут же, и мясо уходило в лавку к полудню. Шестьдесят килограммов живого веса, сорок чистого мяса, плюс шкура, плюс жир на вытопку, плюс субпродукты — всё шло в дело. Ничего не пропадало, потому что пропадать было нечему: на мясо капибары спрос был всегда, в любое время года, в любом городке.

В остальные дни Зирак чинил, кормил, чистил пруд, косил траву на дальнем поле и лежал в пруду. Шесть часов работы, если по-честному. Четыре, если считать только то, что требовало усилий. Остальное — это был пруд.

Капибара номер тридцать семь, которую Зирак звал Толшей, потому что она была самая толстая и самая медлительная в стаде, подплыла и положила голову ему на колено. Просто так. Не потому что хотела есть или чесаться, а потому что колено было.

Зирак, тем не менее, почесал её за ухом. Толша закрыла глаза и замерла с тем выражением абсолютного блаженства, которое объединяло всех млекопитающих на свете, и хищников, и травоядных: когда чешут за ухом, мир исчезает.

Это было самое странное в его работе, и Зирак думал об этом часто, лёжа в пруду, потому что в пруду хорошо думалось. Он выращивал их, чтобы убить. Кормил, лечил, чистил пруд, латал забор, и раз в неделю убивал четырёх из них, быстро и чисто, и они об этом не знали, и не узнают, потому что капибары не умеют думать о будущем, и в этом было их спасение и его проклятие: он знал, а они нет.

Шаррен были хищники, и хищник не извиняется перед добычей, потому что извинение подразумевает, что ты мог поступить иначе. Шаррен не могли. Мясо — это не выбор, это необходимость, как вода, как воздух. Единственное, что хищник может сделать — убить чисто, быстро, без лишней боли. Это Зирак делал. Просто иногда он чувствовал себя немного странно, лежа рядом с тем, что должно было быть добычей, и будет добычей, но потом.

Толша открыла один глаз, посмотрела на него, закрыла обратно. Зираку показалось, что во взгляде было что-то вроде согласия. Но это, конечно, было его воображение. Капибары не давали согласия. Капибары лежали в пруду. Как и он.

К вечеру жара спала, и Зирак вылез из пруда, отряхнулся (вода полетела во все стороны, но две ближние капибары даже не дёрнулись) и пошёл к дому. Дом был небольшой, каменный, с низкой крышей и широкой верандой, на которой стоял стол и приёмник, настроенный на радиостанцию в Нирагане, где по