Маленькие зарисовки из жизни больших кошек - Ракшас

в сумме выходил ноль. А может, шаррен просто не видели смысла в большем количестве. Зачем? Еды хватает. Места хватает. Детёнышей хватает. Два-три на lorsha-eth, и это счастье, и этого достаточно.

Инфляция ползла на полпроцента в год, и старики ворчали, что мясо дорожает, хотя на практике разница между ценой в этом году и ценой в прошлом была меньше, чем погрешность весов на рынке. Внешней торговли не существовало, потому что торговать было не с кем. Безработица держалась на двух-трёх процентах, и это были не безработные в человеческом смысле, не отчаявшиеся и голодные, а те, кто менял гарн, переезжал, искал новое ремесло. Нарш содержал их, пока они искали. Нарш содержал всех.

Средний шаррен работал шесть часов в день. Человеческий фермер пятнадцатого века работал от рассвета до заката, четырнадцать-шестнадцать часов летом, и умирал к сорока годам. Человеческий ремесленник работал десять-двенадцать. Шаррен приходил в мастерскую к утру, уходил после полудня и считал, что день был долгим. Шесть выходных в месяц, плюс праздники, плюс Хленшара, неделя весеннего безумия, когда всё население была занято совсем другим.

И этого хватало.

Хватало, потому что производство было рассчитано с тем же запасом прочности, что и турбины: загрузка тридцать-пятьдесят процентов, остальное — резерв. Фабрика, которая могла выпускать тысячу тонн стали в месяц, выпускала четыреста и стояла полупустой, и это считалось нормой, а не расточительством. Ранчо, которое могло прокормить десять тысяч, кормило шесть и держало стадо с запасом на случай мора или засухи. Склады были полны. Амбары ломились. Резервы на годы вперёд лежали в каждом полисе, в каждом нарше, в каждом гарне, потому что шаррен были засадные хищники, а хищник из засады не охотится больше, чем нужно, и всегда оставляет запас.

Tolsh-trank-gor, стационарная экономика, экономика покоя. Человеческие учёные назвали бы это «экономикой нулевого роста» и пришли бы в ужас. Шаррен называли это здравым смыслом.

Раз в поколение, иногда чаще, случалось что-нибудь. Засуха на южном континенте, мор скота в долине Горн-Странг, землетрясение в предгорьях Кел-Торша, наводнение на перешейке. Обычные вещи, которые случаются с любой цивилизацией на любом континенте, и которые проверяют на прочность всё, что было построено в мирное время.

И тогда шаррен просыпались.

Не метафорически. Буквально: фабрики, работавшие вполсилы, за дни выходили на полную мощность. Федеральный совет, который в обычное время мог годами мусолить поправку в законе о разграничении бюджета межполисной трассы номер 265, собирался за час и принимал экстренные решения. Склады, набитые резервами, открывались. Ранчо, державшие стада с запасом, забивали лишний скот и гнали мясо в пострадавший район. Железные дороги, рассчитанные на втрое больший трафик, чем обычный, принимали эшелоны с материалами и едой. Шаррен, работавшие шесть часов в день, без приказов и мобилизационных указов переходили на двенадцать, и никто не жаловался, потому что это был kesh, рывок, тот самый взрыв, для которого хищник копил силы всё остальное время.

Наводнение на перешейке, 8847 год. Три полиса затоплены, шестьдесят тысяч эвакуированных. Федеральный совет объявил kesh-trank, время рывка, и за семь дней вся федерация развернулась, как пружина: палатки, еда, медикаменты, строительные бригады. Через месяц эвакуированные были расселены по соседним полисам. Через полгода дамбы были отстроены, крепче прежних, с запасом на следующие двести лет. Через год жизнь вернулась в норму. Kesh закончился, tolsh возобновился, и фабрики снова работали на сорок процентов, и склады снова наполнялись, и шаррен снова приходили домой к обеду.

Мор скота в долине Горн-Странг, 8912 год. Эпизоотия выкосила треть поголовья капибар в крупнейшем скотоводческом регионе. Мясо — это не роскошь для облигатных хищников, а вопрос выживания. Kesh-trank. Соседние регионы удвоили забой из резервных стад. Рыболовецкие полисы на побережье утроили вылов. Охотничьи угодья открыли свободную охоту. Институт ветеринарии в Нирагане за три недели выделил возбудителя, а за два месяца — создал вакцину, и это без компьютеров, на механических вычислителях и ручных микроскопах, просто потому что нарелы, когда надо, умеют работать без сна. Через восемь месяцев эпизоотия была остановлена. Через два года стадо восстановилось. Tolsh.

Каждый раз одно и то же. Рывок, решение, возврат в покой. Как кошка, которая спит двадцать часов в сутки, а потом за секунду взлетает на дерево, ловит птицу и ложится обратно. Система была идеальна для острых локальных кризисов, и за пятьсот лет ни один острый локальный кризис не поставил её под сомнение.

Но за пятьсот лет ни разу не случилось кризиса, который был бы одновременно глобальным и затяжным. Такого, который нельзя решить за месяц или за год. Такого, после которого нельзя лечь обратно на тёплый камень. Демографы и экономисты знали про это слепое пятно, писали об этом в отчётах, и отчёты ложились в архив, к полупроводникам и ракетным двигателям, потому что зачем думать о том, чего никогда не случалось.

Цирреки ворчали. Цирреки всегда ворчали, это было в их природе: быстрые, нетерпеливые существа, которые хватались за тысячу идей и ни одну не доводили до конца, они физически не могли усидеть на месте, и стагнация давила на них сильнее, чем на остальных. Движение «Новых цирреков» собирало митинги, писало петиции, требовало открыть исследования, расширить финансирование, снять ограничения.

Нарелы слушали, кивали и ничего не делали. Нарелы управляли, а управляющий класс всегда осторожен. Инновации — это риск. Риск — это непредсказуемость. Непредсказуемость — это то, от чего погибли сотни тысяч в Кареш-Норе. Лучше не надо. Лучше так, как есть. Так — работает.

Корраги не ворчали. Корраги были довольны. Tolsh — это их природное состояние, покой между вспышками, и если вспышка не требуется, тем лучше, можно лежать на тёплом камне и не думать о завтрашнем дне, потому что завтрашний день будет таким же, как сегодняшний, а сегодняшний неплох.

Три рода, три отношения к стагнации: недовольство, осторожность, комфорт. Итог: жизнь не менялась.

И жизнь была хорошей. Это нужно сказать, потому что иначе картина получится несправедливой. Жизнь была хорошей.

Детёныши росли в гарнах, окружённые тремя-четырьмя lorsha и двумя-тремя tarsh, и каждый из них знал своё полное имя, и каждый из них ходил в школу, где Рен-Торша или кто-то вроде неё учил их думать, спрашивать и отвечать за свои решения. Кто-то вроде Дранна засыпал на перемене, и друзья играли у него на боку, и кто-то вроде Шессы проводил эксперименты, а кто-то вроде Шерры готовился к своей первой Хленшаре.

Всё это было. Всё это было настоящим, живым, тёплым. Пятнадцать миллионов жизней, каждая со своими охотами и грумингами, ссорами