Маленькие зарисовки из жизни больших кошек - Ракшас

Его гарн был совсем молодой, им не исполнилось и года. Зирак, Нешала и Тирс сошлись на последней Хленшаре, и до сих пор всё ещё привыкали друг к другу. Детей пока не было, и не то чтобы они спешили их завести. Нешала говорила — сначала пусть дом пропахнет общим запахом, тогда можно. Она была нарла, и часто говорила умные и правильные вещи.

Тирс, второй tarsh, чистокровный циррек, работал в мастерской в городе, чинил двигатели, и приходил к вечеру грязный и довольный, пахнущий маслом и металлом. Нешала вела хозяйство, закупала корм для капибар, и разбиралась в ветеринарии лучше, чем Зирак когда-либо будет. Втроём они были неплохой гарн, пусть и маленький, пусть и новый, пусть и с этой неловкостью, которая бывает, когда трое взрослых шаррен ещё не до конца понимают, как делить одну кухню.

Нешала уже была дома, готовила бульон из костей, и дом пах горячим, мясным, правильным. Тирс ещё не вернулся.

Новостей не было. Точнее, важных новостей. Обычные новости в Далроше были такие: цена на мясо капибары стабильна, урожай кукурузы хороший, Ларкан из Тира-сторш-нарш переизбрана представителем в городской совет, в школе новый учитель. Всё. Мир был тихий и ровный, как поверхность пруда, в котором он только что лежал, и Зирак не знал, хорошо это или плохо, и не хотел знать, потому что циррековская часть его говорила «плохо, скучно, надо что-то менять», а нарелская отвечала «хорошо, стабильно, зачем менять то, что работает», и обе были правы, и обе молчали, потому что бульон был горячий, и дом пах правильно, и капибары не боялись, и мясо было свежим, и завтра будет таким же, как сегодня.

С дороги послышались шаги, лёгкие и быстрые, циррековские. Тирс. Зирак включил приёмник и стал расчёсывать шерсть, выдирая комки ила из подшёрстка. С поля доносилось тихое фырканье стада, устраивающегося на ночлег. Кукуруза шуршала на ветру.

Было хорошо.

Сытый сон

Пятьсот лет — это много.

Пятьсот лет назад закончилась война, последняя, которую шаррен вели друг с другом. Закончилась страшно: комбинированная атака на Кареш-Нор, город в двести тысяч жителей, сто восемьдесят тысяч мёртвых за одну ночь, целые нарши стёртые с лица земли, с детёнышами, стариками, всеми. После неё был Shteng-Sharr, Закон Разума, и клятва, что больше — никогда. И клятва была сдержана.

Пятьсот лет мира. Пятьсот лет, за которые шарренская цивилизация построила себе мир, работающий как хорошо работающий двигатель: тихо, надёжно, с запасом прочности на три поколения вперёд. Города из камня и стали, линии электропередач, связавшие континенты, самолёты, пересекающие континент за полдня, радио в каждом полисе, телефон в каждом квартале, клиника в каждом городке. Пятнадцать миллионов шаррен, накормленных, здоровых, образованных, защищённых родом и законом.

И в какой-то момент, никто не заметил когда, этот мир перестал двигаться.

Не остановился, нет. Остановка подразумевает внезапность, удар, скрежет. Тут было иначе: мир просто перестал хотеть двигаться. Как сытый корраг после охоты, который лёг на тёплый камень и закрыл глаза, и камень греет, и солнце светит, и в животе тяжело и хорошо, и зачем вставать, если всё уже есть.

Tolsh. Покой. Состояние, в котором хищник копит силы между рывками.

Только рывка не было уже пятьсот лет.

Это чувствовалось во всём, но не бросалось в глаза, потому что не с чем было сравнивать.

Турбина на электростанции в Кел-Торше работала триста двенадцатый год. Она была спроектирована идеально, построена с запасом, обслуживалась по графику. Она работала и проработала бы ещё столько же. Зачем проектировать новую? Старая справляется.

Самолёт, который летал из Кел-Торша в Нираган, был того же типа, что и сорок лет назад, и сорок лет до того. Корпус менялся по мере износа, двигатели перебирались, салон обновлялся. Но конструкция была та же самая. Зачем менять то, что летает?

Институт естественных наук в Кел-Торше публиковал каждый год четыреста работ. Триста восемьдесят из них были уточнениями к уже известному: более точные измерения уже измеренных величин, более подробные описания уже описанных видов, более строгие доказательства уже доказанных теорем. Двадцать были обзорами. Две или три предлагали что-то новое, и после обсуждения комиссия решала, что внедрение преждевременно, нужны дополнительные исследования, вопрос требует доработки. Через пять лет доработанный проект ложился в архив, потому что к тому моменту автор терял интерес или находил другую тему, которая тоже заканчивалась архивом.

В архивах лежали тысячи проектов. Полупроводники. Ядерная физика. Ракетные двигатели. Антибиотики нового поколения. Всё рассмотрено, всё оценено, всё отложено. Не запрещено, нет, шаррен не запрещали знание. Просто отложено. На потом. На случай, когда понадобится.

Понадобится ли?

Этот вопрос никто не задавал вслух, потому что ответ был очевиден: нет. Всё уже есть. Мясо свежее, шерсть расчёсана, детёныши здоровы, стены крепкие, крыша не течёт. Что ещё нужно?

А нужного и правда было немного.

Экономика Шарреноса не росла. Это звучит как диагноз, если мерить человеческими мерками, где рост — синоним здоровья, а стагнация — болезнь. Но шаррен не были людьми, и их экономика не была человеческой. Население не росло: пятнадцать миллионов, столько же, сколько сто лет назад, и двести, и триста.

Сразу после войны был всплеск: Кареш-Нор унёс сто восемьдесят тысяч, но он был лишь последней каплей в долгой череде боев и смертей, и к моменту подписания Shteng-Sharr население обоих континентов просело до четырех миллионов. Потом, как и бывает после катастроф, начали рожать. За два поколения население подскочило до шести миллионов, потом до десяти, потом, уже медленнее, до пятнадцати, и на пятнадцати остановилось. Само. Без указов, без ограничений, без политики контроля рождаемости, которой у шаррен не было и не могло быть, потому что ни нарш, ни тем более совет не лезет в спальню.

Просто стали рожать реже. Рождаемость скользнула вниз и замерла на отметке два и два десятых детёныша на самку, иногда два и три, и этого хватало ровно на то, чтобы заместить умерших и сохранить число. Демографы в Кел-Торше рисовали графики и пожимали плечами: кривая была плоская, как степь, слегка колебалась из поколения в поколение вокруг одного и того же числа. Пятнадцать миллионов. Точка.

Почему именно столько? Этого никто толком не знал. Может, таков был естественный предел для хищников, которым нужно втрое больше земли на душу населения, чем всеядным. Может, нарши, сами того не осознавая, регулировали размер через социальное давление: в большом нарше рожали меньше, в маленьком больше, и