Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

переходил ли он в менее прогрессивное, чем журнал «Юность», но тоже популярное издание «Молодая гвардия» или только напечатал там свою первую повесть, – но при мне он появился лишь однажды. Пришел в отдел похвастаться, как я понял, перед вчерашними сослуживцами переменой участи (в «Молодой гвардии» и портреты авторов помещали) – помню, как слышен был из коридора победительный стук его каблуков. Токарев сначала хотел быть артистом и внешность имел для этого подходящую, вот только приятно грассировал, что не приветствовалось на экзаменах в театральные училища.

Станислав был действительно самым литературно одаренным спортивным журналистом из всех, кого я знал.

Мой отец, напрочь спортом не интересовавшийся, выписал себе «Советский спорт», когда Токарев вернулся – и навсегда теперь – в редакцию, чтобы читать его («моего любимого С. Токарева», как он, подозреваю, специально для меня говорил).

Была у отца странная привычка – дразнить домашних преувеличенным признанием достоинств других людей, совсем не всегда и далеко не во всем нас превосходящих. Эта особенность передалась и моему младшему брату – я ее сегодня ощущаю не только на себе, но и на жене моей: расточая похвалы авторам журнала, где она служит (он читает его от корки до корки), он никогда слова доброго не сказал о том, что она пишет.

Мои родители выписывали множество газет и журналов. У отца на чтение газет уходило много дорогого времени – к сожалению, и я, как ни борюсь с этой пагубной, считаю, привычкой, совсем от нее не избавился. Правда, мы сейчас с женой ничего домой не выписываем, но трижды в неделю все равно нам, по нашей же просьбе, газеты покупают. Я совсем почти не интересуюсь спортом, тем не менее «Спорт-экспресс» в понедельник, среду и четверг читаю, как, впрочем, и «Коммерсантъ», с интересом, и – с отвращением – нынешнюю «Литературку».

Умер Токарев внезапно и для здорового человека рано – в пятьдесят, кажется, восемь лет.

Он принимал на ночь какие-таблетки, позволяющие вместо сна бодрствовать – и ночи напролет писать прозу, для журналистики оставляя дни.

Слава рассказывал мне это возле писательской поликлиники у метро «Аэропорт» – я рядом с нею жил, а он уже был принят в писательский союз: у него выходили тогда еще днями написанные книги.

Я бы на такие таблетки не решился, как не пробовал никогда курить или принимать наркотики, но от алкоголя не отказывался. Я к тому, что соблазны допинга, дающего приливы энергии и от подступающего мрака мыслей спасающие, могу – в общих, конечно, чертах – себе представить. Но вспоминаю и смелые мысли, и слова неожиданные, на волне опьянения возникавшие, – и как не жалеть, что не было возможности их фиксировать.

Как-то за столом-экспрессом аэровокзала на Ленинградском проспекте я перед приятелем-режиссером сымпровизировал целую пьесу, заранее огорчаясь, что не смогу ее на трезвую голову вспомнить, а приятель-режиссер клялся, что он-то запомнит. Ничего все равно не запомнил – по той же причине, по какой и я своих импровизаций застольных потом не помнил.

Были, однако, и приятные воспоминания, с алкоголем связанные.

В какой-то из последних годов я возвращался со службы – плелся (жена – я уже был в третьем браке – уехала на дачу, некуда было спешить) от Пушкинской площади Страстным бульваром, не понимая причин подавленного своего настроения. Внешних причин будто бы не просматривалось – я, как уже сказал, служил, редактировал какой-никакой журнал, много чего сам в этот журнал сочинял, к упрекам издателя вроде бы и привык, научился не брать их в голову.

От памятника однокашнику Высоцкому, малоудачно, по-моему, изваянному моим приятелем Геной Распоповым, я пересек Петровку, отрезавшую бульвар от старинного здания на перекрестке с известным всей Москве магазином «Мясо» на торце и крошечным кафе между подъездами сбоку, куда я – почти автоматически – и заглянул.

К ста пятидесяти граммам коньяка взял на закуску бутербродик – пол-ложечки красной икры, крошечный квадратик сливочного масла на ломтике белого хлебушка.

Спустился продолжением бульвара до остановки восемьдесят четвертого автобуса – и пока ждал его, глядя из стеклянной половинки аквариума на слитный фасад невысоких домов квартала, где жил я дошкольником, испытывал приятнейшее из ощущений, когда увиденное вызывает ассоциации, постепенно переходящие в слова и фразы.

Тогда-то я и поверил в разумные дозы коньяка как лекарства-антидепрессанта; теперь я найденную в тот раз дозу сокращаю втрое – и все равно действует благотворно.

Прощались с Токаревым в крематории, знаменитости мира спорта представлены были – на суетную зависть – очень широко.

Я думал о том, что с ним пришли проститься герои его очерков, которых он бессонными ночами постарался сделать уже литературными героями, о чем прототипы вряд ли знали, – читатели только спортивных газет (а зачем спортсменам и читать другие?) книги о спорте (а то и книги вообще) обычно не читают, – тем более что Токарев, следуя каким-то из усвоенных им литературных правил, мало того что придумывал реальным персонажам спортивной жизни другие имена-фамилии, но и, превращая героев своих очерков в действующие лица прозы, соединял в одном персонаже черты сразу нескольких – и характеры сочиненные оригиналу проигрывали.

Я пытался – в собственных интересах – понять, почему второй маневр, ради которого Слава рискнул жизнью, удался ему меньше первого.

В прощальных речах некоторые выступавшие и называли его писателем, но хоронили все же выдающегося журналиста – найденный им в газете фирменный слог на другой почве не приживался. Прозе скорее мешала та манера складывать слова, что подкупала всех в газете, другой набор слов требовался – и живыми его герои оставались в живущей один день газете, а в прозе вместо них оставалась литературность фраз, о них сообщавших.

Думаю, что таинство превращения натуры в литературный персонаж равносильно таинству зачатия-рождения, всем и каждому вроде бы доступного, но разного – и до какой степени разного – на выходе.

Ни в коем случае не намерен колоть глаза Токареву Булгаковым – меня самого одернул один бездарный журналист за то, что, осудив за недостаточную талантливость его знакомого, я осудил тем самым якобы весь журналистский цех; журналист, причислив и меня к этому цеху, гордо заявил: «Булгаковых среди нас нет…»

Кстати – это было уже после смерти Славы, – я вспомнил рассказ другого знаменитого журналиста Евгения Рубина, как пришедший к нему Токарев ухитрился унести крайне дефицитный в начале семидесятых однотомник Булгакова.

У меня – вернее, в библиотеке моих родителей – этот однотомник был, но никакой форы перед Токаревым это мне не дало.

Форой могло бы, вероятно, стать то, что был я его