Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

Обо всем этом я думал на похоронах – и всем на похоронах увиденным и домысливаемым хотел поделиться с женой, когда пришел с поминок домой.

Со второй женой я просуществовал еще лет шесть, но понимание того, что говорю я и собираюсь сделать, уже сменилось у нее скепсисом ко всему, что я ей рассказывал.

Слышал, как сказала она кому-то по телефону, что я позавидовал похоронам Токарева.

Не любивший спорт отец мой любил слово «соревнование» – много раз от него слышал: «Сейчас начинается соревнование…» Но не очень было понятно, как при своем образе жизни, сильно запаздывая со стартом всякого дела, сможет он победить в этом необъявленном соревновании; к тому же не было понятно, с кем же он соревнуется, – своих современников он совсем почти не читал, – и «боренья», говоря словами дачного соседа Пастернака, «протекали» с самим собой.

Я любил в начале жизни спорт, но слишком затянул с выбором дисциплины, где имело бы смысл с кем-то соревноваться.

Во второй свой заход в тогда еще единственную спортивную газету, о чем позднее расскажу – история поучительная, – я получил должность специального корреспондента при секретариате, прежде занимаемую Токаревым, повышенным до члена редколлегии и заведующего отделом, где имел я честь проходить свою практику.

Останься я в редакции на этой должности до конца, возможно, и захотел бы посоревноваться с Токаревым.

Я вряд ли и пошел бы на его похороны, если бы не передали мне пожелание вдовы – последней токаревской жены (Эллы, кажется) – видеть меня на прощании со Славой в крематории.

При своих очевидных для меня достоинствах – и, возможно, преимуществах – Слава Токарев казался мне самовлюбленным пижоном, и для меня удивительно было, что он мог что-то говорить про меня дома жене; дорого бы дал, чтобы узнать – что.

Меня вообще никогда не престает интересовать-удивлять, что кто-то где-то держит меня в своей памяти и что-то еще обо мне думает, а я и не узнаю никогда – что же именно?

В начале восьмидесятых сочинил я книгу скорее о своем отношении к спорту, точнее, о странности своих со спортом отношений. Это была одна из первых моих книг – до сорока лет я за книги не садился.

Тиражи издаваемых в те времена книг и в шутку не сопоставишь с нынешними – пятьдесят тысяч, таким тиражом меня издали, и это не казалось пределом мечтаний.

Мне и тогда, и сейчас (изданную смехотворным количеством экземпляров книжку кто еще заметит, не говорю уж, купит) всего интереснее вообразить себе картину, где кто-нибудь, от забот своих оторвавшись, читает мною сочиненное, – а то и представить книгу мою в руках кого-нибудь из пассажиров метро или пригородной электрички – до чтения в купе поезда дальнего следования мечты не простираются.

Токарев вряд ли открыл бы мою книгу, не узнай от кого-то, что появляется он на одной из страниц.

У меня не сохранилось ни одного экземпляра той книги – и я не могу процитировать, что я там о нем пишу, а память не задержала ничего, кроме реакции его на прочитанное.

Вероятно, это был первый в жизни Токарева случай, когда появился он как один из персонажей чьей-то книги (до мемуаров, написанных Евгением Рубиным в Америке, как бы не полвека оставалось – до нового века Слава не дожил).

Токарев позвонил мне по телефону – и вроде бы весело спросил: «Ты увидел меня таким благополучным?»

Формально-то он позвонил, предложив мне сочинить очерк про одного входившего в славу артиста для популярного журнала «Смена», куда он, Токарев, – снова временно – отлучился из газеты, чтобы заведовать там искусством и литературой.

Специально для очерка встречаться я с артистом не стал, но что-то угадал про него. Сам он был доволен, – мы даже некоторое время дружили, потом не виделись годы и годы, но незадолго до смерти своей он позвонил мне, вероятно, желая осчастливить звонком такой знаменитости, перечитавшей к тому же тот давний очерк после целой литературы о себе, за годы славы написанной.

Очерк этот прочло больше людей, чем мою книгу. Прочли все актеры театра, где артист играл, прочел и главный в его жизни режиссер, которого он, желая сам стать во главе театра, предал, – и когда тот умер, вдова не пустила артиста на похороны.

Виктор Астафьев прислал артисту в подарок свой четырехтомник, вклеив туда вырванные из журнала страницы моего очерка с припиской о полном своем согласии с тем, что в нем сказано.

Как не похвастать косвенной похвалой знаменитого писателя в ответ на участившиеся замечания моей нынешней жены – прирожденного критика, что я постоянно прибедняюсь, на жалость бью и это, похоже, становится основной темой сочиняемого мною.

Нет, наиболее занимающей меня сегодня темой мог бы стать мой – именно мой – театральный роман. Роман скорее моей, чем сугубо театральной жизни, пусть и с мемуарными страницами – и не только о людях театра, которых знал, но и о далеких от театра людях, в чьей жизни проявлений актерства не меньше, чем в жизни артистов.

Ассоциации – гаснущие, чтобы вспыхнуть вновь, – мешают мне придерживаться в рассказе моем хронологии, на что я, впрочем, не сетую.

Не такая уж существенная разница для меня между, скажем, двадцатью четырьмя годами и сорока девятью: и то, и то – далекая от меня, сегодняшнего, молодость.

А в молодости я себе менее всего нравлюсь – и предпочел бы самым подробным воспоминаниям о том, каким тогда был, нечто целиком сочиненное, тем более что воображение сейчас охотнее направляешь в обратную сторону. До галлюцинации представляю себе, кем мог бы стать-быть, как бы жил, по-другому совсем, чем жил-прожил, – свидетелей-то той жизни почти не осталось, а кто и остался, вряд ли запомнил меня тогдашнего, кому уж в том своем образе я мог быть особенно интересен?

Но понять себя мне сегодня интереснее – и важнее, главное, – чем и дальше сочинять.

Если человек разобрался в себе, он и во многом другом разберется – в политике уж точно, – и водить его за нос будет труднее.

Никогда – и до сих пор – в своих возможностях до конца не уверенный (но и веры в них окончательно никогда не теряющий), я манерой вести себя и разговаривать производил впечатление излишне самоуверенного; к тому же до начала шестидесятых известность отца худо-бедно сохранялась, что мне чаще вредило, чем помогало.

Мне, практиканту, неловко было искать в редакции чьего-либо покровительства, а отец, работавший журналистом достаточно