Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

Оба сына правительственного скульптора, постарше меня тогдашнего лет на шесть – на семь, были замечательными спортсменами: футбол, хоккей, велосипед… С велосипедом они справлялись, сидя в седле задом наперед: в памяти моей картина, как кто-то из братьев катит таким манером между двухэтажными коттеджами нашего поселения на Хорошевском шоссе, построенного пленными немцами.

Однажды пошли мы – старшие ребята для комплекта и меня взяли – играть в футбол на другой берег Беговой улицы во двор многоэтажного дома с продовольственным магазином, давшим дому неофициальное название «Бакалея», – сейчас иногда проезжаю мимо, «Бакалея» как-то по-другому называется, но смысл тот же; только в доме этом вряд ли остался у меня кто знакомый, хотя как знать, я же жив.

У меня, когда я в начальных классах учился (в здании школы станция переливания крови, но неподалеку и другая школа, та, что я оканчивал), треть моих соучеников жила в «Бакалее», а треть – в бараках на территории Боткинской больницы, где я теперь раз в два месяца бываю. Но на месте тех бараков новые медицинские корпуса – и на знакомой с детства территории клиники ничего уже не узнаю.

Теперь покойный, а тогда вполне живой и здоровый Фыра, оценив высокорослость наших соперников из «Бакалеи», возмутился: «Вы что? У нас Симонян (мое дворовое прозвище) в первом классе (я был уже в четвертом), а у вас лбы лет под семьдесят!»

По странной случайности (как, впрочем, странными кажутся все выпавшие на мою долю случайности) перед скульптурной головой Фыры я стоял, когда семьдесят мне уже стукнуло, – и остро́та старшего товарища не казалась мне уже умной, как тогда, когда зашелся я от смеха, ее услышав.

Совсем недавно встретился я по одному делу с тем самым знаменитым футболистом Симоняном, в честь которого, сильно завысив мои заслуги, прозвали меня в детстве.

Мне было восемьдесят четыре, а ему девяносто восьмой – и разговор наш был, конечно, разговором долгожителей. Но я смотрел на него отчасти из прошлого – слава его начиналась в пору моего детства, проецируясь сознанием и на дворы этого детства, – и жаль, что в фильме о Симоняне, съемки которого все откладываются и откладываются, не будет того, о чем я сейчас рассказал.

Урну с прахом Маяковского перенесли в пятидесятые годы на «красный погост», как сам Маяковский впервые назвал Новодевичье, положенное ему по еще ранее объявленному Сталиным рангу, – памятник на могиле, где, конечно, все (имя-отчество и даты) было названо, делал тот же скульптор, что и памятник на площади имени поэта.

В колумбарии Маяковский только с фамилией на урне с прахом был один такой, как и при жизни был Одним – Таким.

Перенесенный же на красный погост, причисленный к официально избранным, он уже смотрелся одним из тех, кому этот погост был дан высшей властью по чину – чину, самой же властью и присвоенному: парадокс, легший в основу государственного погребения.

На рубеже девяностых обновленное телевидение предложило сделать фильм про Новодевичье кладбище Алексею Габриловичу – лауреату Государственной премии за снятые им по сценариям отмеченного той же премией Александра Марьямова фильмы про футбол, цирк и кино нашего детства (кстати, про дворы все того же общего нашего детства Леша тоже снял картину, но уже по сценарию не Алика Марьямова, а Сени Случевского – тоже общего нашего приятеля).

Мы с Лешкой продолжали наши прогулки от метро «Аэропорт» до метро «Динамо» и обратно – и на этих прогулках обсуждали предложенную ему работу; нередко он предполагал и меня привлечь, но привлек всего раз – остальные же мои идеи казались ему завиральными, или же он откровенно говорил, что не знает, как их осуществить.

Снятый без меня фильм о Новодевичьем назывался «Семь гектаров советской власти» – Леша воспользовался шансом разрешенного на тот момент вольнодумства.

Я же, полагавший, что разрешенное вольнодумство долгим не бывает, предлагал вариант картины, которую хотел назвать «Погребальный марш». Главными действующими лицами стали бы памятники на могилах и отчасти скульпторы, их изваявшие, – и не только «мученики догмата» вроде автора памятника Маяковскому, но и послужившие официозу большие таланты. Мухина и Лебедева, Шадр и Меркуров, вроде бы и соответствуя большому стилю официоза, личной талантливостью из него стремились вырваться. Хрущев был первым из советских правителей, кто погребения у Кремлевской стены не удостоился, но у стены никто бы и не сформулировал того, что выразил скульптурным контрастом Эрнст Неизвестный, который не испугался Хрущева в силе.

Личное впечатление разрешает мне вынуть из ряда ему равных Меркурова, считавшего себя учеником Родена, – и отдельную фразу ему посвятить.

На дочке (или просто родственнице, сейчас уж не у кого уточнить) Меркурова был женат родной брат Виктора Ефимовича Ардова Марк Ефимович, живший в особнячке скульптора. Я приезжал к Марку Ефимовичу как к врачу, за разными медицинскими справками, освобождавшими от университетских занятий, и видел во дворе фрагменты изваяний видных деятелей государства – с этого двора я бы и начал фильм.

Конечно, использовал бы я и кинохронику, запечатлевшую похороны знаменитостей, где прощальные слова говорят тоже знаменитости, чья судьба через некоторое время – стать памятниками на том же престижном погосте, оказаться посмертными соседями тех, с кем при жизни сосуществовали.

Между прочим, книга, названная «Некрополь Новодевичий», вышедшая, как и книга о Ваганькове, в шестнадцатом году нового века, и построена по принципу, близкому к моему замыслу о марше изваяний. Но в кино, снятом лет за десять до конца века минувшего, этот марш смотрелся бы выразительнее.

Сценарий, не пригодившийся Леше, я превратил тогда же с помощью снимков в фотоочерк и опубликовал в журнале, где служил шеф-редактором, чем вызвал гнев главного летописца Новодевичьего Соломона Кипниса, утверждавшего, что все списано у него. Мы с Алексеем действительно приходили к нему за консультацией, а он, видимо, считал себя владельцем самого кладбища со всеми могилами и надгробьями и ревновал.

Мне бы и сейчас хотелось снять фильм о кладбище, вернее, о двух главных, на сюжет их существования в одном городе, где Ваганьково – сугубо московский погост, ту Москву для меня представляющий, которая еще может поверить иногда слезам, а то и сама всплакнуть при осознании утрат, а вот Новодевичье – погост сугубо столичный (не говорю – имперский), другой уже вере подчиненный.

Связующим эти кладбища эпизодом я сделал бы историю с захоронением двух знаменитых артистов – некогда близких друзей-партнеров, разведенных дальнейшей судьбой в кино, но в