Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

– чувствовал себя и при стажерских деньгах состоятельным человеком, позволявшим себе изредка ездить на такси. Тем более от Лаврушки до Пушкинской площади, где располагалась моя первая служба, доехать стоило рубль новыми деньгами (при Хрущеве произошла денежная реформа с перерасчетом десять к одному).

На мое удивление его догадливости таксист ответил, что водит он такси давно и кого только на своем таксомоторном веку не возил, – перечень профессий своих пассажиров он закончил в рифму: «скрипачей-трепачей»; эта рифма и выдавала репризную подоплеку сообщения, что мне уже меньше понравилось.

Однако догадался же он сразу, куда меня везти, вряд ли мой вид выдавал во мне журналиста именно из АПН, но наблюдательность у него была писательской – через минуту-другую я узнал, что собеседник мой не только сам пишет, а еще и склонен к глубокомысленным рассуждениям о литературе.

Он начал с того, что, «не обладая психологизмом Федора Михайловича Достоевского», как, впрочем, «не обладая» и наиболее сильными сторонами других русских классиков (каждого таксист называл непременно по имени-отчеству, выделяя какое-нибудь одно отличавшее, по его мнению, классика качество), обделенным себя не чувствует, поскольку «пишет зримо – вот она, жизнь!».

Своим литературным кредо таксист немедленно напомнил мне единственного акына (ученика знаменитого Джамбула), которого я видел, когда мне было девять. Акын почему-то не захватил для выступления домру (или как там называется музыкальный инструмент акына) – и заимствовал трость у русского писателя, которого чуть потом не зашиб, размахнувшись заменившей ему домру тростью (и акын без домры, и писатель с тростью оказались участниками декады казахской литературы в Москве).

Я как раз в это время за благополучно завершенный второй класс школы был поощрен отцом плаваньем по каналу Москва – Волга на теплоходе «Молотов» (не путать с крейсером «Молотов», на борту которого художник, разумеется, сталинский лауреат, изобразил Сталина и самого Молотова – правда, могу и за давностью лет ошибиться, спутником Сталина мог быть и другой его соратник, но с Молотовым на крейсере «Молотов» логичнее и смешнее, по-моему).

Что же касается выводов таксиста о главных достоинствах каждого из перечисленных им классиков, они и тогда показались мне односторонними, пошловато элементарными и вряд ли самостоятельными…

Я вошел в подъезд АПН на Пушкинской – и сразу забыл про акына-таксиста.

Знать бы тогда (а впрочем, зачем это было знать тогда, всему свое время), что спустя жизнь буду вспоминать того таксиста – и думать о сказанном им, обернувшись к себе?

Ехал я на такси в конце лета, временно уверенный в себе, точнее, в перспективе для себя, открывавшейся на службе именно в АПН.

А ведь еще зимой того же года я и предполагать не мог, что весной встану перед выбором – в спортивной ли газете мне оставаться или идти в неведомое АПН (сотрудничавшие с ним журналисты «Советского спорта» отговаривали меня от этого шага, называя его «могилой неизвестного журналиста»), все более привлекавшее меня. Всего больше манили коридоры агентства, по которым ходили красивые женщины и не миновавшие нового заведения знаменитости – помню, например, балетную походку Майи Плисецкой, сопровождаемой моею однокурсницей Светланой Фурцевой, дочерью министерши, или Пабло Неруду в кепке – его я, правда не в коридоре видел, а на крыльце, где потом кого и чего я только не видел.

Эти коридоры казались мне сценой, на которую появился шанс и мне выйти – и не в эпизодической, как надеялся, роли. Редакция спортивной газеты, несмотря на всю популярность самой газеты, стать такой сценой для меня не обещала.

К тому же избалованный Ордынкой, я не мыслил себя вне компании примечательных людей – и, конечно, такими людьми казались привечавшие меня Марьямов с Авдеенко и друзья их, тоже казавшиеся мне всеобщими любимцами в многолюдном учреждении.

Но что-то же и сам я сделал, чтобы выбор между газетой и АПН стал возможен?

Для притязаний моих на тот момент хватило шести с половиной страничек на пишущей машинке – четыре я сочинил для «Советского спорта» и две с половиной для АПН.

Авдеенко поручил мне заметку о цирковом училище, но тему для газетного очерка я выбрал сам.

Героя очерка – боксера я видел на ринге один раз по телевизору, а другой своими глазами, как присланный на соревнование практикант, но представление о нем сложилось все же в разговорах – сначала с его тренером (я знал тренера по роли рефери из какого-то фильма про бокс), а потом и с ним самим: и боксер, и тренер поочередно приходили ко мне в редакцию, не подозревая, что я всего-навсего стажер.

После публикации очерка я получил две открытки – от тренера и знаменитого Галинского из Киева. Тренер пожелал мне будущего в журналистике, а Галинский даже счел его непременным.

Огромное будущее оказалось не у меня, а у героя очерка (он назвал меня при встрече своим «первым корреспондентом»), но я в микроскопической, конечно, степени это будущее с ним разделил: дружеские отношения между нами растянулись на всю дальнейшую нашу жизнь. Он на год моложе меня – и нынешние беседы наши по телефону (он тоже круглый год живет на даче по той же Киевской ветке, нас две или три станции разделяют) о возрастных невзгодах ничем уже не напоминают гусарские баллады далекой молодости.

К очерку о боксере я все-таки готов был получше, чем к заметке о цирковом училище, но что-то из разговора с директором этого училища себе уяснил.

Заметка могла обратить на себя внимание непривычным для информационного агентства заголовком «По проволоке дама» – вспомнились мне строчки Маршака из детского стихотворения о цирке: «По проволоке дама / Идет, как телеграмма».

Конечно, «Дама» не могла иметь такой аудитории, как очерк в газете с тиражом в два с половиной миллиона, но сочинявший представление на зачисление меня в штат Авдеенко счел важным отметить, что заметка о цирковом училище отправлена по двадцати семи зарубежным адресам.

Мне тогда не хотелось и думать, во что превратили ее переводчики, – мне льстило, что между коллегами Авдеенко и Марьямова возникли споры.

Зачем-то зашедший к Авдеенко Миша Ардов мне потом рассказывал, что слышал, как в коридоре Галя Брежнева спрашивала кого-то: «Ты за „По проволоке дама“ или против?»

Галина была возлюбленной Авдеенко – и поскольку споры вокруг «Дамы» и его касались (одна из влиятельных сотрудниц удивлялась: «Как мог такой умный человек, как Авдеенко, одобрить подобную галиматью?»), она, конечно же, была за санкционированную им «Даму» – я здесь был ни при чем.

Возможно, Авдеенко и привлек к хлопотам о моем трудоустройстве дочь тогда еще не первого