Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

наполнивших мою жизнь, интереснее бывали – или, скажем так, никак не менее интересны, чем фигуры знаменитостей тех же времен, без которых массовый читатель не мыслит себе мемуары их современников.

Скажу сейчас – из того далека, обусловленного судьбой и возрастом, – скажу сейчас то, что было бы понятно и без сказанного прямо, владей я искусством подтекста (не пришлось бы столько слов тратить на формулировки).

И не до такой же степени недогадлив я, чтобы не понять подсознательной подоплеки своего повествования – предложить здесь собрание конспектов всего того, что частично и мог бы успеть сочинить ПОСЛЕ восьмидесяти, живи я по-другому, чем жил ДО.

Но жизнь, которой жил я ДО и которой, при всех коррективах в эту жизнь внесенных, живу и ПОСЛЕ, – единственный из оставшихся мне сюжетов, куда стараюсь вживить лишь конспекты тех замыслов, на какие вовремя то ли не решился-поленился, то ли не чувствовал в себе необходимой для их исполнения изобразительной силы – и ждал, наверное, когда эта сила откуда-то возьмется.

Я работал в АПН по времени короче тех, кого вижу – со мною вместе – персонажами сочинения, и авторами его естественнее было бы и видеть тех, кто связал с этим учреждением жизнь, а не смотрел со стороны-издали, как сейчас я.

Не знаю, как с этической точки зрения оценить перенос дружеских-приятельских отношений в регистр отношений между персонажами? И не надо ли зашифровать псевдонимами настоящие фамилии персонажей?

Я очень ценю авторов, пишущих вроде бы с натуры, как Булгаков в «Театральном романе» или ближе к нам стоявший Василий Аксенов, в своих свободных мемуарах почти шаржевым пером изобразивший коллег-друзей-приятелей, – пишущих вроде бы с натуры, повторю еще раз, но любой домысел разрешающих и сочиняющих персонажам фамилии, ставшие слагаемыми образов. Но для меня фамилии тех, кого знал, прилипают к ним намертво, как этикетки на бутылке с названиями напитков, – тем более что при общении моем с большинством из них напитки свою роль тоже сыграли.

И домыслу бы место в этом воображаемом романе нашлось, но домысел и не потребовался.

Я обязан АПН и тем, что никоим образом не связанный по характеру службы своей с политикой, все же соприкоснулся с ней в приключенческом, Дюма достойном ключе.

Хорошо помню вторую половину дня 14 октября, когда слух о смещении Хрущева уже прошел, но ничего еще не было объявлено. Мы – игроки футбольной команды АПН – топтались на крыльце нашего здания, перед тем как уехать на стадион «Динамо», где на малом поле нам предстояла игра против команды ТАСС, – и один из игроков, некто Широков (он потом перешел на работу в ЦК партии), подошел поздравить Галю Брежневу, а она прижала к губам палец и осадила поздравлявшего жестом, сопровождаемым конспиративным шипением, подразумевавшим преждевременность поздравлений.

И только через два часа Галя подъехала к завершению матча и повезла своего возлюбленного (и меня как его друга) в Дом журналиста отметить повышение папы по службе – и мы на этот нетрезвый вечер чувствовали себя приобщенными к большой политике.

Авдеенко повез потом дочь нового государя на дачу к своим родителям – хотел как хороший сын и папу с мамой к избранным приобщить.

А может быть, в ту минуту и себя уже видел государевым зятем, каким вчера еще был Алексей Аджубей.

Экранизируй я ненаписанный роман (где от Хейли шел бы к Дюма, а от Дюма к Хейли, а всего скорее, от себя сегодняшнего к себе тогдашнему – и обратно), может, заменил бы реальную сцену поздравления фантазией на тему вполне возможной на том же крыльце встречи внучки отодвинутого от власти вождя с дочерью того, кто взошел на престол вместо него.

А скорее всего, мне хватило бы и непридуманных сцен – одна из которых вряд ли возникла бы в фантазиях даже самого искушенного в острых сюжетах сценариста.

В нее не поверил бы и ни один сотрудник секретных служб всего мира.

Как друг возлюбленного Галины Брежневой я был приглашен на день ее рождения.

История отношений Гали с ее сослуживцами по АПН началась до моего там появления – и до того, как (кто-нибудь мог предположить?) власть Хрущева ограничилась одним десятилетием.

Но кто бы подумал, что дома у второго лица государства могут появляться рядовые (да хоть и не рядовые) сотрудники новосозданного агентства печати – пусть и товарищи дочери члена Политбюро и председателя Президиума Верховного Совета (переводя на зарубежный манер – президента страны)?

О выходке одного из коллег Галины по отделу оперативной информации по имени Миша Владимиров (он учился на факультете журналистики на одном с Мишей Ардовым курсе) я узнал от моих друзей.

Этот Миша еще на предпоследнем курсе университета вступил в ряды Коммунистической партии – и, возможно, искал расположения студентов-вольнодумцев (но они-то сочли болтуна провокатором), когда говорил, что собирается расшатывать партию изнутри.

Я застал Владимирова в АПН уже коммунистом с некоторым стажем, не переставшего, однако, – уж не знаю, из каких соображений, – распускать на людях язык.

В день смещения Хрущева днем, когда Галя не принимала еще поздравлений, он вспомнил анекдот про доклад на собрании колхозников, где председатель информирует о разоблаченной антипартийной группе Молотова и других популярных правителей, а также примкнувшего к ним Шепилова, – и один колхозник спрашивает, перебив оратора: «А этого маленького лысого не спымали?» «И вот и его спымали», – смеялся сослуживец беспартийной, между прочим, Галины.

У Миши Владимирова были основания стать болельщиком отца сослуживицы.

Год или полтора назад Галя пригласила на городскую квартиру (она жила вместе с папой и мамой) сотрудников своего отдела и соседнего – отдел оперативной информации делил помещение с отделом спорта.

Миша привел к Брежневым свою подругу Лиду – он очень гордился, что до связи с нашим оболтусом она была любовницей карикатуриста Иосифа Игина, друга и соавтора Михаила Светлова (знаменитый поэт сочинял эпиграммы на собратьев по перу, помещаемые в альбоме под рисунками Игина). Я-то знал другую подругу Игина, тоже Лидию. Лидия Борисовна была в литературных кругах дама известная, вдова прозаика Юрия Либединского. Однажды при гостях, сверившись с часами, Игин капризно воскликнул: «Лидочка, двенадцать часов – я привык в это время пить кофе!» – чем возмутил подругу Лидии Борисовны, автора слов многих песен: «Когда это, Иосиф, ты успел привыкнуть?» – намекая, что у пьющего художника и дома-то не было, а кофе они со Светловым заказывали в кафе.

Папа Гали тронул всех присутствующих живым участием в устроенных дочерью посиделках.

Лида была женщиной с формами, а не