Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

Комом стал второй мой блин: главного начальника АПН Бориса Сергеевича Буркова рассердило во второй моей заметке выражение «изобразительные пуанты».

Заметку забраковали, но это не повлияло на поступление мое на работу в АПН после защиты университетского диплома.

Меня зачислили стажером, но шефство новых друзей позволяло мне преждевременно чувствовать себя на равных со старожилами заведения на Пушкинской.

Миша Ардов считал, что ободрит меня рифмованной остро́той: «Этот стажер стоит ста Жор», – он намекал на приятеля нашего тогда очень близкого Жору Вайнера, мечтавшего об АПН, но попавшего – после долгих мытарств в поисках штатной работы – в ТАСС.

Миша поспешил с выводами, о чем сам, возможно, и сожалел, если помнил ту свою остроту: я и сейчас в чем-то все еще скорее стажер, надолго пережив Георгия, умершего в ранге знаменитого писателя, а для многих и классика детективной литературы.

Годы в АПН можно бы считать потерянными – в двадцать четыре года другого склада господин с моими претензиями чем-то серьезным занялся бы, а не заметки, уходящие невесть куда, сочинял с пародийным вдохновением.

Но я-то как могу называть потерянными проведенные там дни, когда, несомненно заблуждаясь на свой счет, чувствовал себя всего свободнее – пожалуй, такого беспричинного чувства свободы я никогда больше и не испытывал, не ощущал себя до такой степени моложе своих паспортных лет и не видел необходимости взрослеть.

Что-то вроде «прецедента Токарева» светило мне и здесь. Я бы смело поставил вместо Токарева Марьямова, чей стиль мне наиболее импонировал и чьи великодушные похвалы поднимали меня в собственных глазах (без желания подражать ему, как и вообще кому-либо, – говорил же, что дара переимчивости лишен до глупости; при началах полезно, конечно, следовать каким-то образцам, изобретение деревянных велосипедов не во вред, но и времени слишком уж много отнимает у короткой и при долголетии жизни).

Но будь на месте Авдеенко другой начальник, позволил бы он мне то, что позволял и вдобавок иногда одобрял заведующий отделом искусства?

Тем не менее именно я снова вызвал гнев главы АПН уже как штатный сотрудник, пишущий с какой-то непонятной ему сложностью, – мы же работаем на заграницу, зачем же надо словно нарочно заморачивать переводчиков? Про переводчиков я действительно никогда не думал – при всем желании быть и за рубежом прочитанным.

Кто-то, конечно, постарался – и вряд ли только из моих недоброжелателей (много чести стажеру), но наверняка и из руководства редакции союзной информации, потворствующего публикациям на русском языке таких, как я, новичков.

Упреками в сложности изложения своих нехитрых мыслей я скорее гордился: не хотелось же думать, что происходит моя якобы сложность от неумения-нежелания понять элементарные правила журналистики, – искренне считал, что не для меня они писаны. Я всерьез тогда полагал, что согласился на журналистику с условием – кому, интересно, поставленным? – что ни с какими правилами считаться не буду.

К председателю правления АПН Борису Сергеевичу Буркову вызвали весь наш отдел искусства и литературы, главного редактора и его заместителей.

Меня Бурков из педагогических, очевидно, соображений сначала словно не замечал – отчитывал за мои просчеты главного редактора, сразу согласившегося, что недосмотрел.

Наш главный редактор Глеб Николаевич Спиридонов – единственный член правления, происходивший не из бывших комсомольских начальников и силовых, как теперь говорят, структур, – простодушно сообщил, что всегда ведь говорил Нилину: «Мне ты свои выкрутасы можешь объяснить, но рядом с читателем тебя же нет – ему кто растолкует?»

Обострил ситуацию неожиданно Михаил Евгеньевич Аметистов, бывший фронтовик с изуродованной ранением щекой (его сын Эрик стал потом членом Конституционного суда), – он сказал, что происходящее разбирательство напоминает ему тридцать седьмой год.

«Какой тридцать седьмой год! – возмутился Бурков. – Мы с отцом Нилина вместе летали к партизанам в сорок четвертом… Мы спокойно обсуждаем молодого журналиста – хотим ему помочь».

По Москве ходила тогда шутка: почему перед зданием на Пушкинской столько машин с правительственными номерами? А потому, что в АПН идет родительское собрание – здесь же в основном служат дети важных персон…

И действительно, одновременно со мной кроме Галины Брежневой работали внучка Хрущева Юла (она служила и до свержения Никиты Сергеевича, и после), уже упомянутая мною дочь Фурцевой, дочь маршала Буденного Нина (мы были в одном отделе) и еще с десяток детей менее высокопоставленных, но известных родителей – и поскольку известность моего отца к середине шестидесятых еще продолжалась, и меня после слов Буркова о полете к партизанам можно было автоматически причислить к блатным, что обесценивало хлопоты Авдеенко и Марьямова.

На первых порах оказывающие мне протекцию, они довольно быстро превратились в моих друзей – и на людях нас начали воспринимать втроем, хотя у друзей уже были семьи и другие друзья.

Правда, и у меня оставалась Ордынка, где, кстати, и Авдеенко – еще до моего появления там – стал своим человеком, а Марьямова, как и всюду, у Ардовых сразу полюбили.

Мне нравилось, что в тройке нашей я самый младший (три года разницы и на третьем десятке существенны), нравилось догонять старших, но еще больше нравилось играть роль анфан террибля под их разумным прикрытием.

Одна дама через много лет назвала меня «эгоистом, но каким-то беззащитным».

Вообще-то эгоизм, по идее, должен сам по себе быть защитой, но женщины в большинстве случаев бывают правы (их наблюдательность острее) – эгоизм в моем случае должен быть кем-то защищен.

Прежде редко поощряемый, я начинал думать, что заметки мои, сочиняемые для АПН, в чем-то созвучны тому, что происходило в молодой литературе, тоже частенько критикуемой сверху, но у читателей находящей понимание.

Теперь мне кажется, что степень тогдашних иллюзий на краткий срок освобождала меня от комплексов, всю жизнь мучающих, не помешавших, однако, создавать для окружающих – преимущественно, конечно, в ранние мои лета – образ если и не всегда веселого, то, во всяком случае, неунывающего, даже, как я уже говорил, казавшегося самоуверенным человека.

Но не могу забыть настроения, что возникало у меня на летних рассветах, когда ждал я с только что завершенной заметкой нового дня на службе, – заметки сочинялись обычно по ночам, днем я большую часть времени проводил в коридорах, а порученные мне для редактирования материалы целиком переписывал, полагая, что своим пером осчастливил авторов, наверняка оскорбленных моей бесцеремонностью (сохранить бы такую веру в себя до нынешних дней).

К тому же люди из компании моих друзей, их добрым посредством ставшей и моей компанией, сами по себе как персонажи воспоминаний,