Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

много полезного, издал несколько хороших книг; к книге младшей дочери Алексея Баталова, талантливой девочки, с детства ограниченной в движении, что не помешало ей окончить заочно киноинститут, я написал предисловие.

С младшим Столяровым мы познакомились в кабинете общего приятеля – директора Госконцерта Володи Панченко, и первое, что как воспитанные люди сделали, – обменялись комплиментами родителям друг друга.

Кирилл высказал несколько неожиданных соображений о сочиненной моим батюшкой для Петра Алейникова роли Вани Курского.

Незадолго до «Большой жизни» Борис Барнет снял фильм о стахановском движении – одном из самых загадочных начинаний советской власти (ведь для рекорда Стаханова пришлось создавать особые условия, на рекордсмена работала вся шахта), – в этом фильме впрямую намекалось, что герой его, собственно, и есть сам Стаханов, пусть и названный для художественной свободы другим, сейчас не помню уже каким, именем.

Но заметного успеха у фильма Барнета не было – возможно, не угадал с исполнителем главной роли (так бывает в кино).

В более успешной «Большой жизни» явление героя-рекордсмена (конечно же, мифологического Стаханова) складывалось из образов двух героев-друзей с переменным влиянием-воздействием то одного, то другого; впрочем, присущей реальному Стаханову слабости подвержены поначалу были оба.

Кирилл Столяров сказал, что за репликой Вани Курского (в исполнении навсегда слившегося с ним судьбой Петра Алейникова): «Я… тонкой кости человек и интересуюсь тихой жизнью. Мне вот этот шум, аплодисменты… мне вредно. У меня от этого голова болит…» – он видит человека, не желающего строить социализм.

Такая мысль вслух показалась бы неожиданной для отца моего, обычно и в разговорах с нами, домашними, высказывавшегося ортодоксальнее, чем нам, его строй мыслей способным вообразить, хотелось слышать.

Я так и не понял, из каких наблюдений-мыслей, из каких личных черт, не проявленных ни в одном другом, кроме Вани Курского, персонаже, мог возникнуть у отца этот узнаваемый массой людей-зрителей тип?

Кирилл, однако, подбросил мне сюжет, которым и сейчас, если пришлось бы объяснять, кем был Алейников и кем мой отец, я мог бы воспользоваться.

После премьеры второй серии «Большой жизни» в старом Доме кино на тогдашней улице Воровского летом сорок шестого года, отмеченной дачным застольем, Алейников с отцом вроде бы больше не виделись, а продолжение отношений отцовских с постановщиком фильма режиссером Леонидом Луковым отчасти напоминало продолжение отношений между Алейниковым и Борисом Андреевым.

Разрешение второй серии к показу в пятьдесят восьмом году ничего уже не меняло в их жизнях – к тому же фильм прошел почти незамеченным.

Можно было бы, конечно, вообразить встречу отца и Алейникова между сорок шестым и пятьдесят восьмым, хотя отец так, как Петр Мартынович, никогда не пил.

Но мне бы интереснее представить их жизни – автора и персонажа – параллельно, во времена для них не из лучших.

Жена моя нынешняя жила с Алейниковым в одном высотном доме на площади Восстания, а я, соответственно, в одном двухэтажном коттедже на углу Беговой улицы и Хорошевского шоссе – и мне вполне хватило бы для реализации сюжета ее рассказов о необычном для дома такой респектабельности соседе и собственных воспоминаний детства-отрочества.

Сергей Столяров не носил высшего в Советском Союзе актерского звания, дающего ему право лечь неподалеку от Алейникова на Новодевичьем; хлопоты об этом велись, а в день смерти и указ пришел о присвоении артисту звания народного, правда, только Российской Федерации. Но ему уже отведено было место на Ваганьковском недалеко от входа – и семья из гордости ничего не хотела в последний момент менять.

Через много лет рядом с могилой Столярова под неожиданно модерновым надгробьем похоронили Высоцкого – и говорят, что Семен Владимирович, папа Высоцкого, полковник, этим соседством гордился.

В отличие от Толи Семичева Марьямов в Москве про меня не забыл – и не отказался от своего еще курортного намерения втянуть меня в АПН.

Сам он был в АПН со дня его основания – он же еще в Совинформбюро начинал служить, которое и преобразовали в агентство.

У него был пятнадцатый номер удостоверения – он знал в АПН всех и каждого, – и, главное, все и каждый знали его.

Но для моего туда трудоустройства желания одного Марьямова было мало – и в союзники своему курортному, повторяю, замыслу он взял своего ближайшего друга и тезку Авдеенко, руководившего отделом.

Возобновить дружеские отношения (и даже просто хорошее, но почему-либо прерванное знакомство) потруднее, чем завязать.

Собственно, друг Марьямова Авдеенко был когда-то и моим другом – старшим, что и стало причиной перерыва в знакомстве; взрослая жизнь у него, естественно, наступила раньше: я еще в школе учился, а он уже был женат на одной из дочерей-близняшек первого мужа княгини Волконской. Мы некоторое время не виделись, он знал о моей попытке учиться на артиста, но не слышал, чтобы его некогда младший друг что-нибудь писал.

Мы и в детстве по большей части дружили на даче, хотя в городе жили поблизости – в соседних коттеджах на углу Беговой и Хорошевского шоссе; мы и в двух школах учились вместе, но Авдеенко на три класса старше.

В Переделкине же разница в годах и классах отчасти скрадывалась, но наступил момент, о котором уже начал я рассказывать, когда три года старшинства Авдеенко и в дачной жизни стали сказываться.

Он с одногодком Марьямовым подружился в Переделкине – отец Марьямова работал в «Литературной газете», а часть дач на той улице, где я теперь обитаю, арендовали для руководящих сотрудников этой газеты. Но я тогда жил на другой улице – и не было у меня в лето их знакомства повода туда заглядывать. Авдеенко бывал там регулярно, поскольку на той улице жили девочки-близняшки.

Правда, когда и меня можно было принять за взрослого, мы снова встретились на Ордынке – Авдеенко учился на факультете журналистики и дружил со старшим из братьев Ардовых – Михаилом. Но я-то бывал у Ардовых чуть ли не каждый день, а он время от времени – и частью Ордынки он для меня тогда не стал, хотя в глазах семьи Ардовых он выглядел солиднее-обстоятельнее.

Я, однако, считал, что у меня все еще впереди.

Авдеенко, повторяю, не слышал, чтобы я что-то излагал на бумаге, но под влиянием Марьямова, – да и пребывание у Ардовых поднимало меня в его глазах, – согласился испытать меня, дав мне задание.

На углу дома в Лаврушинском переулке напротив ворот Третьяковской галереи я сел в такси.

«В АПН?» – скорее уж утвердительно спросил меня таксист.

Шел август шестьдесят четвертого года, мне уже исполнилось двадцать четыре, четвертый месяц получал я жалованье