Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

Когда через много лет Брежнев состарился, по Москве (про другие города точно не знаю) ходил такой анекдот: на заседании Политбюро Леонид Ильич посетовал: «Вот вчера, товарищи, мы хоронили товарища Суслова – где он, кстати (Брежнев оглядел участников совещания), – и никто, кроме меня, не догадался пригласить его супругу на танец».

А здесь, в доме на Кутузовском, совсем не старый и красивый хозяин пригласил Мишину Лиду – и вел ее в танце не как государственный деятель, а как положено мужчине-офицеру, старшему, вернее, офицеру, генералу, участнику парада Победы.

Мише бы возгордиться, не подходить к танцующей паре, не нарушать рисунок танца – и, конечно, не угрожать одному из первых лиц государства, что он, Миша, «бьет только один раз».

В какое положение поставил он присутствующего инкогнито человека из охраны (возможно, и самого начальника охраны)?

К чести хозяина (тогда еще не всей страны), тот и знаменитой бровью не повел – и только потом, после ухода гостей, мягко сказал дочери, что рад был появлению в их доме молодых людей, но, быть может, ей не обязательно звать всех сотрудников из своего отдела, есть же, наверное, и другие – воспитанные – ребята?

Слышал я отчасти (только отчасти) и не так благополучно завершившуюся историю, за достоверность которой целиком не ручаюсь. Мне ее очень талантливо рассказывал знаменитый спортивный журналист Адик Галинский, а я за жизнь успел убедиться, что талантливый рассказ воздействует сильнее исторической правды и нет ничего выразительнее апокрифов, – и когда услышал от одного из телевизионных оракулов, как наивно изучать историю Франции по романам Дюма, подумал, что, наоборот, после чтения Дюма захочешь непременно – и глубже-глубже – изучить французскую историю.

История следующая.

У Светланы Сталиной на именинах собрались студенты исторического факультета университета – и вдруг посреди гулянки, когда гости выпили уже что-то кроме правительственного, как говорят в Грузии, лимонада, появился папа Светланы.

Папа студентки исторического факультета держался столь просто и приветливо, что один второкурсник (с еврейской фамилией, что, может быть, не так и важно, но как знать; фронтовик, между прочим, инвалид войны) спросил у папы однокурсницы разрешения задать теоретический вопрос.

Суть вопроса я уже не помню, не так хорошо знаю предмет (а фамилию студента знал, но за давностью лет забыл, помню только, что в более поздние времена преподавал он в театральном училище при Малом театре историю партии), могу только назвать фамилию фигуранта заданного вопроса – Богданов. По моим сведениям, это был заблуждавшийся революционер (видел фотографию, где играет он на Капри, кажется, в шахматы с Лениным).

Второкурсник высказал предположение, что грехопадение Богданова (он так и сказал: «грехопадение») началось раньше, чем об этом пишут в учебнике, по которому они учатся на историческом факультете.

Не знаю, вполне ли внимательно слушал вождь студента, о чем-то своем, возможно, думал, но вроде бы кивнул в знак согласия, во всяком случае, возражать вслух не стал.

На другой день студент – гость Светланы, окрыленный согласием, как ему показалось, ее папы, повторил свою мысль ректору университета, профессору Галкину, проводившему семинар.

Ректор похвалил студента за желание думать самостоятельно, но уверил и его, и всех остальных студентов, что в учебнике все сказано совершенно правильно.

А когда второкурсник стал настаивать на своем, одернул его уже построже.

И тут студент выложил свой козырь: вчера на именинах Светланы – все гости и сама Светлана могут это подтвердить – он поделился своими соображениями с ее папой, и папа с ним согласился.

Ректор в тот же день помчался к начальнику Агитпропа Георгию Федоровичу Александрову с тревожным сообщением, что, оказывается, товарищ Сталин недоволен учебником, по которому обучают студентов исторического факультета.

И через некоторое время Александров, пользуясь личной аудиенций в Кремле, заверил товарища Сталина, что его указание насчет учебника выполнено, ошибка исправлена.

Товарищ Сталин не смог припомнить, когда именно и кому давал он такое указание, и поинтересовался у заведующего Агитпропом, откуда ему известно про это якобы указание.

Александрову ничего не оставалось, кроме как сослаться на частную беседу самого Иосифа Виссарионовича со студентом второго курса исторического факультета на именинах Светланы Иосифовны.

«А я и не знал, – раздумчиво произнес товарищ Сталин, – что у нас на втором курсе исторического факультета учатся болтунишки».

Светлане же, пришедшей по просьбе однокурсников, похлопотать за вскоре арестованного соученика, объяснили, что во время войны ее однокашник (с его-то фамилией) был переводчиком у Геббельса.

Интересно, рассказывал ли студентам театрального училища освобожденный после смерти папы Светланы педагог историю своего знакомства с товарищем Сталиным.

Конечно, мои друзья – Авдеенко и Марьямов – бывали (и не раз) до меня на даче у Брежневых – и даже вступали в разговор с отцом Гали; говорили о футболе, Леонид Ильич угощал их сигаретами «Мальборо».

Но день 18 апреля, день рождения Гали, почти совпадал с днем рождения Хрущева – 15 апреля.

Год назад вся страна праздновала семидесятилетие Никиты Сергеевича Хрущева.

Ребенком – мне было девять лет – я застал семидесятилетие Сталина. Помню, что три музея (Пушкинский, Революции и Политехнический) отвели залы под присланные ему подарки – всех поразил один китаец, сумевший на зернышке риса уместить текст в четыреста слов…

У нас в «Советском спорте» за международный футбол отвечал дядя Саша Виттенберг, который подписывал свои статьи Александр Вит. Как-то он заметил, что не было у нас большего праздника, чем День победы летом сорок пятого, на что наш шутник, китаист по профессии, Володя Адуевский спросил: «А семидесятилетие Сталина?»

Разговор происходил в шестьдесят третьем году – и дядя Саша ответил, что в сорок девятом он еще отбывал заключение, где это празднование происходило скромнее.

Брежнев возглавлял комиссию по проведению юбилея Хрущева, был еще под впечатлением, когда вернулся к Галиному празднику, – и поделился с гостями и родственниками своей неостывшей взволнованностью.

Одним из важнейших номеров торжественной программы организаторы придумали вручение юбиляру каравая хлеба (не из канадской ли муки испеченного?) – каравай должны были вручать президент Академии наук Келдыш и товарищ детства Хрущева, ныне орденоносный председатель колхоза.

Но пока номер-сюрприз с караваем ждал своей очереди, засекреченные физики от скуки созорничали – похитили этот бесценный каравай и успели сообща умять его прежде, чем организаторы спохватились.

Брежнев рассказал, что Никита Сергеевич очень смеялся, узнав о выходке засекреченных оружейников, но не смог скрыть, какие неприятные минуты пришлось