Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

Антракт в застолье меня и погубил.

Как я догадывался, Леонида Ильича радовала еще и возможность прокатиться за рулем редкой иномарки.

Одним из его рассказов за столом – хозяин был словоохотлив – было воспоминание о поездке к Фролу Козлову – Козлов до Брежнева был вторым после Хрущева лицом в партии, но здоровье подвело, он подолгу лежал в загородной Кремлевке. Леонид Ильич поехал навестить товарища, развил бешеную скорость и оторвался от всех сопровождающих, что доставило ему особое удовольствие.

Вскоре и весь мир узнал о хобби нашего государя.

Гости и родня стали рассматривать преподнесенные Гале подарки, а я, изображая уже домашнего человека, которому многое позволено, спросил у нее, можно ли сейчас и вне стола чего-нибудь выпить? Галя обратилась к своему младшему брату, будущему первому заместителю министра внешней торговли Юрию Леонидовичу: «Кроша, принеси Слонтику чего-нибудь выпить» (Крошей называли в семье Брежневых Юрия, а назвать меня Слонтиком придумала Галя – и дальше Марьямов с Авдеенко только так меня и называли; Марьямов и сегодня называет меня Слонтиком).

Помню принесенную Крошей бутылку водки с плавающим на дне перцем – дальнейшие воспоминания, естественно, путаются.

Никаких брильянтов у дочери Брежнева тогда не было, и денег ей родители, как я понял, не давали: живешь на всем готовом, дочка твоя целиком на нашем попечении, обходись своей зарплатой в сто пятьдесят рублей (нынешний эквивалент этой суммы мне не вычислить; знаю, что была она средней для совслужащих, – сам полсрока своей первой службы получал такую же, потом тридцать рублей прибавили; а когда исполнял обязанности заведующего, получал и двести двадцать).

Конечно, кое-что подбрасывал ей отец ее ребенка Евгений Милаев, много ездивший тогда с цирком за рубеж, – на таможне отца внучки Брежнева строго не досматривали. Бывший зять в семье Брежневых был самым богатым – Галя рассказывала, что мама ее, Виктория Петровна, мечтала приобрести мебельный гарнитур за пятнадцать тысяч, но такая сумма была для нее неподъемной, пока бывший зять Женя, узнавший о мечте бывшей тещи, не помог в ее осуществлении.

Милаева я видел на арене нового цирка. Звание народного артиста СССР он уже в компании с Ириной Бугримовой и Карандашом получил, но очень хотел, пока жив Леонид Ильич, стать еще Героем Социалистического Труда – и почти семидесятилетним арену не покидал. Выходил, внешне напоминавший тестя, в черном костюме, ложился спиной на опилки – и держал слабеющими, как мне показалось, ногами лестницу, по которой поднималось человек пять или шесть его партнеров.

Геройскую звезду Милаев получил опять же вместе с укротительницей львов Ириной Бугримовой, дружившей, между прочим, с повзрослевшей Галей. Сближала их любовь к брильянтам.

У нас в редакции работала секретаршей-стенографисткой симпатичная молодая дама по имени Эмма Дворжак (первый муж у нее был чех, но не композитор) – она стала для Гали ближайшей подругой на службе и конфиденткой.

Галя времен АПН была, что называется, вхожа в сотую (для самых избранных) секцию ГУМа, где могла купить дефицитные туфли, например, – и поручить Эмме продать их (а о таких туфлях любая женщина в стране мечтала, как Виктория Петровна о мебельном гарнитуре) с наценкой рублей в десять – пятнадцать; вот, собственно, и весь приработок (или, как бы мы теперь сказали, бизнес) дочери первого лица государства.

Эмма была замужем за Виктором Бухановым – специальным корреспондентом при главном редакторе нашей редакции.

Витя признавался лучшим пером редакции, а то и всего агентства – и пользовался привилегированным положением: во время рабочего дня мог сидеть в кресле, уткнувшись в толстую книжку, заметки свои сочинять не за письменным столом, но, как Хемингуэй, в кафе.

Буханов еще до моего поступления в АПН прославился тем, что в шестьдесят втором году взял интервью у Солженицына. Виктора командировали к Солженицыну в Рязань, однако автор «Ивана Денисовича», тогда еще преподававший в школе, отказывался принять корреспондента, ссылаясь на занятость.

Но корреспондент побывал и в школе – может, в щелочку двери подсмотрел, как писатель ведет урок математики (описание этого урока вошло потом в текст заметки), – и написал Солженицыну письмо, понравившееся Александру Исаевичу толковостью и, видимо, самим слогом.

Он принял журналиста АПН, ответил на его вопросы – и дал ему совет: бросить АПН, перестать вращаться в мире благополучных людей и взяться за что-то по-настоящему серьезное.

Виктор любил рассказывать о своих грандиозных литературных планах: он, мол, хочет пройти через все слои нашего общества – и рассмотреть подробно каждый. Но в АПН писал, разумеется, о таких известных людях, как Рихтер, как космонавт Феоктистов…

Его пригласили в журнал «Юность» заведовать отделом очерка – перед ним открывались вроде бы огромные возможности, но помню из сочиненного им для журнала лишь очерк про Всемирный фестиваль молодежи и студентов в Софии «Аве, София!» – названием восхищался тогда еще будущий писатель-детективщик Георгий Вайнер.

Но дальше уже Буханов восхищался размахом, с каким братья Вайнеры угощали в ресторане сразу многих полезных им людей.

Виктор дружил в АПН с моими новыми друзьями, но к совместным нашим отдыхам с приемом спиртных напитков обычно не примыкал – и велико же было мое удивление, что сделался он сначала тайным – пил в одиночку, – а позднее явным пьяницей.

Он зачем-то вернулся из «Юности» в АПН, был командирован на космодром – и когда мы всей редакцией (вместе с начальством) смотрели по телевизору приземление кого-то из очередных космонавтов, увидели, что наш корреспондент на этой встрече откровенно пьян.

И что особенного – кто из журналистов не был замечен в этом распространенном грехе большинства пишущих, многим ли грех этот помешал исполнению журналистских обязанностей? Но Виктор вскоре не способен стал справиться и с самым элементарным заданием: ездил в командировки – и ни строчки не привозил.

И умер Буханов вскоре после пятидесяти всеми забытый, давно расставшись с Эммой.

Кто бы, однако, мог вообразить подобное в апреле шестьдесят пятого, когда как муж Эммы Витя был приближен к Гале и бывал дома у Брежневых вряд ли реже Авдеенко.

Он знал, где на даче Брежневых ванная, сопроводил меня туда – и окатил холодным душем.

Когда Брежнев с Устиновым вернулись, я уже снова был в состоянии сидеть за столом – и считал, что у меня прорезалось, как мы, спортсмены, говорим, второе дыхание.

И – ошибся.

Дальше я проснулся в комнате с голыми стенами – и дочь Гали Витуся, названная в честь бабушки Викторией, – не помню, сидела ли она за столом со взрослыми (я увидел