Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

Донской начальства ни в АПН, ни в Кремле не чуждался – и, сделавшись личным фотографом президента, стал и для семьи Ельцина своим человеком.

Дима сопровождал президента во всех поездках по миру, но не числился в штате пула, а по-прежнему оставался в сменившем название АПН – на особом, конечно, положении: никто же из начальников бывшего АПН не имел счастья постоянно встречаться-общаться с первым лицом.

Впрочем, он не единственный из фотокорреспондентов АПН, кто был приближен к первым лицам власти.

Я знал еще Сашу Макарова по прозвищу Бим: он учился сначала на циркового клоуна и некоторое время клоуном поработал. Бим был очень смешным внешне, но карьере его журналистской это не повредило – он стал личным фотографом премьера Черномырдина.

Для первого альбома со снимками Ельцина, куда и меня он привлек в качестве автора текстов, Донской долго не мог найти издателя – рейтинг президента падал, издатели не верили, что выиграет он выборы девяносто шестого года.

Помню: мы пришли с Димой на улицу Грановского, где в одном из подъездов номенклатурного дома почему-то обитало итальянское издание «Модус вивенди».

Там кем-то работал бывший наш сослуживец Николай Ефимов, высоко забравшийся после АПН, – был и главным редактором «Известий» и, кажется, министром печати. Донской называл его Колей, а я не был уверен, что и знаком с этим «Колей», то есть помнит ли он меня…

Нас угостили шампанским, но я вел тогда трезвый образ жизни и пить шампанское не стал, за что удостоился похвалы большого в недавнем прошлом начальника. Ефимов сказал, назвав меня по имени, что в АПН он ко мне относился «отрицательно», считая, что я слишком много пью, а теперь рад видеть меня в ином качестве.

Но издавать альбом с изображениями шефа Донского в «Модус вивенди» отказался.

Альбом Донской все же издал.

Мною, правда (точнее, моими текстами), на самом верху остались недовольны: упростили синтаксически и сократили, приписав мне еще и соавтора – помощника Ельцина по фамилии, кажется, Суханов – я его и не видел никогда.

Донской выпустил еще шесть альбомов – уже без моего участия, но отношений со мной не прерывал: имел на меня виды как на возможного литературного исполнителя своих мемуаров, что уж в мои планы-намерения никак не входило. Притом что слушать рассказы фотографа я любил – правда, он заметно привирал: рисовал себя слишком уж независимым художником. Но я помнил его по АПН – и в бунтарство Дмитрия не верил.

Вместе с тем фотография как род занятий интересовала меня по тем же причинам, что и актерство: я всегда дивился тому, что и фотографы, и артисты, минуя излишнюю для их дела образованность – и крайне редко производящие впечатление умных людей, – проникают туда, куда и умному перу вряд ли проникнуть.

Была у меня – и осталась, сейчас совсем уже платонически – лабораторная, согласен, если и не бредовая идея: экранизировать Дюма, добавив к действующим лицам в сценах при дворе постоянно присутствующую фигуру придворного фотографа – эстетического антипода Дюма, вторгающегося в мир романиста с аппаратурой, из других времен заимствованной, но этот мир не разрушающей.

С Донским же я хотел сделать фильм о придворном фотографе новейших времен.

Донской был очень наблюдательным прагматиком, но ни в коей мере не аналитиком – мне казалось, что я, никогда при дворе не бывавший, лучше, чем он, разбираюсь в дворцовой политике.

От Донского для сценария мне требовалось сочинение не сделанного им снимка – но Дима уверял меня, что любой снимок он придумывает задолго до того, как нажмет на курок своей камеры – во всяком случае, фантазирует заранее, – и я в этом ему как будущему герою фильма охотно поверил: этот не существующий пока снимок должен был стать детективным сюжетом фильма.

Рассказывал Донской всегда интересно – и я, достаточно хорошо его знавший, уже знал, чему верить, а чему нет, но из рассказов пытался вычленить сцены для сценария.

Одна его история мне и до сих пор нравится.

Уже после отставки – Донской уверял меня, что покинул Кремль добровольно, сострив, что «не размножается в неволе», в ответ на предложение войти в штат пула, – так вот, после отставки бывший личный фотограф президента встретился с бывшим начальником президентской охраны на пороге Музея изобразительных искусств («уже смеюсь», как сказал бы персонаж Аркадия Райкина).

Совсем ничего не читавшего Донского интересовало все, что связано было с изобразительным искусством, – он много раз говорил мне, как любит импрессионистов, – и даже, применив особую технику печати снимков, представил в импрессионистской стилистике первую леди Наину Иосифовну Ельцину – он иногда подменял ее личного фотографа.

Донской пришел в музей к импрессионистам, а зачем пришел туда генерал Коржаков, остается для меня загадкой.

Фотограф с генералом на пороге музея и не о Матиссе или Сезанне разговорились.

Коржаков, по словам Донского, поражался тому, как быстро поднимается в военных чинах начальник охраны нового президента, – и вспоминал, как некогда сослал обогнавшего его теперь генерала из Москвы в Питер, чем очевидно, сам того не ведая, сослужил ему службу.

Я все меньше – уже и век закончился вместе с веком Ельцина – верил в нашу кинематографическую затею: Ельцин мало кого интересовал и для меня загадкой не был – я склонялся к тому, чтобы главными героями фильма были вообще Правитель и вообще Фотограф при нем, проникнувшийся в силу профессии ощущением власти не меньше Правителя.

Чуть ли не в каждом нашем разговоре Донской сообщал, что звонил, но почему-то не дозвонился до того или иного знаменитого режиссера, называл их при этом уменьшительными именами, как близких знакомых, – но мир кино он знал в основном через покойного дядю Марка, и сведения, доступные племяннику, давно устарели.

Однако я не преставал быть мечтателем, к тому же не сомневался, что с кем-то из названных режиссеров Дима может и водить знакомство.

Конечно, с утратой должности при дворе связи его ослабели. Он уже не встречал Новый год со знаменитостями из «Современника», хотя и оставался фотографом этого театра (ему даже выдали специальное удостоверение-пропуск). Некогда, по его же словам, Дима способствовал сближению руководительницы театра «Современник» с первой леди – Наиной Иосифовной, но я-то знал, что когда-то Галя, а теперь исключительно Галина Борисовна Волчек и без Димы умела наладить нужные ее театру связи – и для важных людей становилась Галей, и сама переходила с ними на «ты», и