Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

В интервью для спортивной газеты Донской сообщил, что дома у него лежит готовый сценарий «Паркетный фотограф», – предложенного мною названия он не запомнил, как и меня в качестве соавтора запамятовал назвать.

Я не обиделся, начав привыкать к тому, что и близкие друзья, и просто друзья-приятели становятся для меня вроде родственников, а в ближайшей перспективе могут стать и персонажами.

Мне нравилось разговаривать с ним по телефону и не по делу – люди с подвешенными языками всегда меня развлекают, я и сам люблю поговорить – иногда и ни о чем; правда, совсем уж пустых разговоров не люблю.

Но разговоры наши с Донским по телефону теперь ни к чему не обязывали.

Накануне Нового года, теперь мне кажется, что 2022-го (а не раньше ли, время нынешним веком летит быстрее, чем предыдущим), я позвонил ему – и услышал в ответ: «Малыш, я не могу разговаривать, я умираю».

Я ошибся, услышав в словах его элементарную мнительность, для нас, стариков, естественную. Но в самом начале года Дима Донской умер – ему было больше, чем мне сейчас, он тридцать шестого года рождения.

В сочиняемом мною действуют люди, чьи и молодость, и старость, перефразируя Пастернака, «случились на моем веку», – и меня более всего волнует сюжет происходящих в нас со временем и во времени превращений.

Уже в нынешнем веке прочел в одном из исчезнувших теперь журналов интервью, взятое бывшим сотрудником АПН Андреем Баташёвым у бывшего сотрудника АПН Владимира Познера.

Не помню ни одной фразы из этого интервью – скорее всего, не вчитался, отвлекшись (обычное для меня состояние) на проступавший для меня из самого факта беседы между давними знакомыми замысел пьесы как раз о том, о чем я только что сказал, – о происходящих с нами превращениях.

Интервью и виделось мне наиболее удачной формой для пьесы, поскольку оба собеседника – на разных этажах признания – именно в этом жанре журналистики и специализировались.

В пьесе могла бы возникнуть ситуация, где неожиданный-непрошенный рассказ интервьюера о себе становился всего интереснее.

Не знаю (почему-то думаю, что нет), напомнил ли, обращаясь к Познеру, Баташёв, что были они когда-то сослуживцами.

Уверен, однако, в том, что обращение интервьюера к интервьюируемому по имени-отчеству не было принятой условностью, – иначе Баташёв и не мог обращаться к знаменитому на всю страну Познеру.

Знакомство их было односторонним: Баташёв, конечно, видел Познера в коридорах АПН и знал его фамилию, а Познер если и видел (но замечал ли?) в тех же коридорах Баташёва, то уж точно фамилии его не слышал – хотя краем уха, может, и слыхал.

Те из сослуживцев Баташёва, с кем близко общался я, вспоминали его, только если о нем напомнить.

Мне казалось, что я знал его всех лучше.

Могу, конечно, и ошибаться.

Так получилось, что Баташёв стал единственным, кому я полушутливо (мол, перо чешется) намекал, что сделаю его при случае персонажем повествования.

А он всякий раз говорил, что я ничего про него не знаю, – и тут же начинал мне рассказывать всю свою жизнь, расширяя невольно мое о нем представление.

Баташёв позвонил мне в предпоследний день 2024 года, когда был я мыслями, вызванными редактированием своего вчерне, как считал, завершенного повествования, на которое уже не остается жизни, далеко. Это отвлекало от тоски, которую принято считать предсмертной.

Последние годы разговоры наши с Баташёвым почти прекратились – и те редкие, что иногда еще случались, я запоминал почти дословно.

И на этот раз выслушал я уже тысячекратно от него слышанное, но с большим упором на то, скольким обязан он советской власти, бесплатно учившей и воспитавшей его, Баташёва, – и странным казалось, что находит он скорее понимание у меня, а не у тех, кто той же властью облагодетельствован.

И мог ли я тогда не подумать, что реальный Баташёв элементарнее моего персонажа, – и мысленный разговор с ним как с персонажем бывал мне намного интереснее.

И в первый день 2025 года я не удержался от того, чтобы – пока от руки – вписать об этом несколько слов между набранных уже на компьютере строчек.

Жизнь телевизионного (а есть ли теперь другой?) Познера очень далека от меня, но достаточно понятна, понятна и природа успеха выстроенной им жизни.

Для телевидения изменившегося времени он, интеллектуал (на уровне телевидения интеллектуал вдвойне), еще и с практикой американского телевидения (Познера и выдвинул проведенный им достойно телемост со знаменитым телеведущим из США), конечно, был находкой.

Мне так и не стала близка некая обтекаемость, уклончивость, печать которой лежит на людях, узнавших на телевидении успех. К чести моего бывшего сослуживца, он в этой обтекаемости посвободнее остальных.

Мне ближе аномалия внешности, неожиданная для публичного человека, вроде той, что обладал недавно ушедший от нас Вася Уткин, – экран заполняла гигантская фигура толстяка, смолоду заговорившего о футболе языком, пропитанным филологическим образованием.

А вот о причинах минимальной (для такого-то срока работы в журналистике) известности Баташёва мне, как тоже скорее аутсайдеру, небезынтересно думать.

Конечно, большинство людей интересует жизнь тех, кто добился удачи, но ведь большинство из этого большинства сами, по сути, неудачники – почему бы и не проявить интереса к себе самому?

Я, разумеется, вовсе не к оплакиванию судеб таких призываю, а хочу всего-навсего напомнить, что не всегда по одной лишь нашей вине успех и после смерти бывает отложен, – есть тому примеры.

Я лучше других знал об изначальных возможностях и достоинствах Баташёва, но – по частым его жалобам на недооценку либо забытую оценку (достаточно высокую) начальства или просто коллег – знал и о притязаниях, о которых не замечавшие его в упор наши с ним общие знакомые не догадывались.

Познер не работал в нашей редакции – журнал «Soviet Life» (клон читаемой у нас американской «Америки»), где служил он редактором-консультантом, располагался на третьем этаже, – но бывал у нас на втором ежедневно.

Он близко дружил с Марьямовым, однажды привез ему из зарубежной поездки три костюма. В своей книге Познер пишет, что долго был невыездным, – возможно, и был, когда уже работал в политической редакции на радио (еще до телевидения; впрочем, тогда и радио, и телевидение подчинялись одному и тому же начальнику), – но не мог же я придумать историю с костюмами?

О завязке дружбы с Познером и о прекращении этой дружбы я бы мог подробно расспросить Марьямова, но я здесь не исследованиями занят, а всего-навсего пробую разобраться в своих впечатлениях, поскольку не устаю повторять, что единственная цель