Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

В книге, написанной о себе Познером на вершине – что может быть выше телевизионной – славы, период жизни его в АПН ограничен беглым упоминанием, и мне читать про дальнейшее сразу стало неинтересно: я перестал верить в его искренность, вернее, понял, что в искренности преобладает позерство. Искренность вовсе без позерства нелегко дается – вывод сделан из собственного опыта; искренность без примеси остается едва ли сбыточной мечтой.

Я поспешил заглянуть в конец книги, где Познер пишет о Нью-Йорке, куда он прилетел после почти сорокалетнего отсутствия, – и понял, что Нью-Йорк дал ему исходное ощущение родины, как мне Переделкино.

Для меня Познер был самым интересным человеком в АПН – с него начиналось для меня представление об Америке, – и на телевидении он не приблизился к тому впечатлению, какое произвел на меня в агентстве на Пушкинской.

Конечно, к двадцати годам я уже знал про Америку не только эпиграмму, шестилетним услышанную в деревне Измалково, про одного американца, так опрометчиво своим пальцем распорядившегося, – все у нас тогда знали, куда этот карикатурный из журнала «Крокодил» американец засунул этот свой рифмующийся с национальностью палец.

И сколько же иронии и превосходства заключало предположение: «…И думает, что он заводит патефон» – про электропроигрыватели мы еще не слышали, но, согласно Маяковскому, смотрели на буржуев свысока.

Познер был и остался для меня первым и единственным знакомым американцем.

Не считать же американцем моего московского приятеля, известного журналиста Женю Рубина, у которого я бывал в Нью-Йорке в самом начале девяностых, – он прожил в США лет сорок, но не жил там с отрочества, как Познер, детство проведший в Париже.

Познер времен АПН выделялся во всем: и внешне, и манерой говорить, и всегдашней рассудительностью, и чувством достоинства, – с одним большим начальником, обратившимся к нему на «ты», он тут же встречно перешел на «ты», чем привел того в изумление.

Документальный американский фильм о Кеннеди, где были собраны наиболее выразительные из его выступлений, нам в актовом зале АПН на четвертом этаже прокрутили дважды подряд; на первом сеансе речи президента США скучно переводил переводчик откуда-то (говорили, что чуть ли не из ЦК партии), на втором – наш Познер.

Прошло шестьдесят лет, но я наизусть помню некоторые фразы Кеннеди, произнесенные голосом Познера, – он магически передавал интонацию любимого у нас тогда многими иностранного президента.

Почему-то через годы знаменитый на всю страну, скорее уж как гуру от телевидения, а не просто телеведущий, Познер иронизировал над тем, как проводил он политбеседы с футболистами.

Но ведь политобозревателем (и, соответственно, членом Коммунистической партии) он стал уже после ухода из АПН на радио, где потом так неожиданно – когда к власти пришел Горбачев – трансформировалась к пятидесятилетию его журналистская карьера.

Но с футболистами «Торпедо» он встречался еще как наш иностранец из АПН – инопланетянин по восприятию.

Наша первая, случайно организованная комсомольским деятелем с автозавода по имени Пармен встреча спортивных корреспондентов с футболистами «Торпедо» обернулась регулярными приездами на их тренировочную базу в Мячково – нашей задачей стало отвлечение спортсменов от излишних предматчевых волнений. И тем, кто стал ответственным за эти встречи, приходилось голову ломать, кого еще привезти нам в Мячково.

Как-то днем в Доме актера – не в ресторане, а на лестнице – я встретил Высоцкого (если уж по ходу рассказа ни разу не назвал Познера Володей, то назови я Володей Высоцкого, сколько бы нареканий за фамильярность вызвал бы!).

Я сам тогда не слышал песен Высоцкого – наше знакомство начиналось в допесенный период, – но уже знал, конечно, какую популярность обретают его песни, записанные на магнитофон.

Знал и о том, что есть у Высоцкого и песни про спортсменов.

Словом, я спросил у него, сможет ли он выступить перед футболистами в Мячково?

Он легко согласился – и сказал, чтобы только позвонил я ему загодя.

Но ближе к очередной поездке в Мячково я засомневался: стояло лето шестьдесят четвертого года, популярность Высоцкого не была еще всенародной, до живущих во время сезона в изоляции футболистов могла и не дойти, и песен его могли они не понять – к другим привыкли. Еще и в том засомневался, правильный ли у меня телефон Высоцкого: слышал, что он вроде бы снова женился – и не там, возможно, живет, где раньше.

И я подумал, что беспроигрышным вариантом будет, если привезти к футболистам Познера, он им про Америку расскажет – за рубеж торпедовцы выезжали, но не в Америку.

Нынешним летом смотрел сериал из жизни американских рекламщиков – в нем течение времени (от шестидесятых годов к семидесятым) не датами обозначается, как зачастую делают киношники, а танцует от памятных американцам событий: сначала, например, выборы президента – соперничество Никсона с Кеннеди, гибель Кеннеди, волнения шестьдесят четвертого года перед боем темнокожих тяжеловесов – Сонни Листона и Кассиуса Клея.

И вспомнилось мне сразу лето шестьдесят четвертого у нас в Мячково – Познер делится с футболистами своими прогнозами на поединок Листона с Клеем.

Познер, как и большинство, ошибся, не оставив шансов Клею, позже самому знаменитому боксеру мира, сменившему имя на Мухаммед Али. Познер утверждал, что Листон на тренировках рвет ударами кожаный мешок, набитый опилками.

Через полвека на новом спортивном телеканале «Матч» он вел передачу по истории бокса – при своей популярности он мог с таким же успехом вести передачи о чем угодно.

В Мячково увлекшийся рассказом Познер допустил невольную бестактность – не учел особенности аудитории, заметив, что, когда человек занимается профессионально спортом, голова у него работает не очень, чем рассмешил футболистов. Левый край нападения по прозвищу Мустафа (внешне он напоминал персонажа забытого сейчас фильма «Путевка в жизнь») тут же бросил реплику: «Сила есть, ума не надо». И спортсмены склонны бывают к самоиронии.

Наибольший успех вызвал рассказ Познера про американский джаз.

В следующий приезд мы вместе с ним привезли и наших товарищей-музыкантов – и Познер в их сопровождении кое-что спел сам.

Словом, у футболистов он прошел первым номером.

Познер был для меня таким авторитетом и мнение его о том, как я пишу, было для меня настолько важным, что я и не интересовался никогда, пишет ли он что-нибудь вообще и насколько искусно владеет пером.

Это тем более странно, что меня при моих началах в АПН более всего как раз интересовало, кто как пишет.

Я и на Баташёва обратил внимание, когда прочитал его заметку о хоккеисте, кажется,