Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

Заметка Баташёва была написана лучше, чем моя «Дама на проволоке», – и меня удивляла безразличная реакция наших сотрудников – я даже засомневался, а прочли ли они ее.

Вот тогда-то почувствовал я впервые неловкость перед Баташёвым: пришли мы в АПН одновременно, но я на виду, а он – нет.

Для меня тогда ориентирами, можно сказать, были тот же Буханов или Марьямов, не хуже, чем Буханов писавший, просто у него не было такого громкого интервью, как у Виктора с Александром Исаевичем. Но Буханова с Марьямовым знало все АПН – и мне не зазорно было тянуться за ними в крепнувшей надежде, что вот-вот дотянусь: первые похвалы придавали мне уверенности.

А Баташёв, мне казалось, пишет на таком же примерно словесном уровне – и никто не обращает на него внимания.

Я и не подозревал, что работает он вне штата, поскольку целые дни Андрей проводил в редакции.

Он работал на спортивный отдел, где безусловным премьером был Марьямов, но в редакции ценились еще два-три журналиста, пишущих о спорте, – и я не понимал, почему к ним и Андрея Баташёва не причисляют.

Баташёв как-то так себя поставил, что к нему свысока относились и совсем уж малоспособные люди, поучали даже – возможно, из подражания заведующему отделом Георгию Коновалюку.

Спортивным отделом заведовал Георгий Александрович Коновалюк – красивый мужчина, ровесник советской власти (помню, как седьмого ноября шестьдесят седьмого года мы отмечали его пятидесятилетие), фронтовик. Поговаривали, что повоевал он и в штрафном батальоне, не проверял: при всех дружеских отношениях с ним (я, двадцатичетырехлетний, вскоре после знакомства называл его, тогда сорокачетырехлетнего, Жорой) о том не расспрашивал, знал только, что войну он закончил офицером, начав рядовым.

Коновалюк входил в круг друзей Галины – и на злополучном для меня дне рождения произнес тост за прекрасную семью Брежневых (а почему бы Жоре и не считать семью Брежневых прекрасной?).

Руководил отделом Жора очень умело: к признанным лидерам относился с полным доверием и на равных с ними держался, дружески выпивал в рабочее время. К прочим же относился с принятой строгостью, к некоторым для порядка и придирался беззлобно.

Вряд ли мог он самостоятельно отличить хороший текст от плохого – ему всего важнее была репутация сотрудника, положение его в редакции (то есть отношение к сотруднику главного редактора и его заместителей).

Опять же, вряд ли Коновалюку могло нравиться, как я пишу, но мы входили с ним в один круг – и ко мне он был неизменно доброжелателен.

Тем не менее изменить отношение Жоры к Баташёву мне не удавалось – мои похвалы нелюбимому им сотруднику (внештатному к тому же: от Жоры ведь и зависело, рекомендовать или не рекомендовать его в штат) он считал придурью.

У Баташёва был дар, о котором в компании нашей, кроме меня, никто, по-моему, не знал – не догадывался, – артистически похоже изобразить любого человека.

Он, например, прекрасно изображал, как Жора делает ему, Баташёву, совершенно не по делу замечание, играя одновременно в кости со своим заместителем и любимцем Лешей Сребницким – в служебное время, – и огорчение любым неудачным ходом вымещает на бессловесном, как считал он, внештатном сотруднике.

Кажущаяся Коновалюку робость и тем более бессловесность Андрея были обманчивы: слабости людей, относившихся к нему с неоправданного высока, он сатирически зорко подмечал, превращая их в персонажи своих устных рассказов, – рассказчиком он бывал превосходным, я-то всегда слушал его с удовольствием, жалея тех, кто рассказов этих не слышал.

Первую свою повесть братья Вайнеры опубликовали в менее, чем «Юность», но все же очень популярном журнале «Смена», где через годы после АПН Баташёв некоторое время служил сотрудником литературного отдела.

У Андрея был хороший вкус, он смолоду прочел много хороших книг, читал тогда уже Кафку – и детективы братьев большой литературой ему не казались. Георгия Вайнера внешняя почтительность Баташёва по отношению к нему с братом несколько коробила и казалась утрированной, смахивала на юродство, но Аркадий, разговорившийся однажды с преисполненным вроде бы почтения сотрудником, заслушался – и сказал, что в тюрьме бы он с таким умением рассказывать не пропал.

Я старался что-то предпринять для приобщения Баташёва к ставшей мне компанией наиболее заметных в агентстве людей.

Но самое-то удивительное заключалось в том, что компания эта не интересовала самого Баташёва – он не видел ничего примечательного в людях, с которыми я все более тесно дружил.

Баташёв предпочитал каких-то так и не узнанных мною художников-мудрецов (как он и по сей день считает), ютившихся в каморке под лестницей.

Он вспоминает их с благодарностью за науку, что возбуждает во мне, знающем и нынешнюю ортодоксальность Андрея, и тоску по советским временам, отдалившую его от меня, любопытство: в чем же тогда проявлялась мудрость этих художников, ставших для Баташёва учителями жизни?

Мне и сегодня моя тогдашняя компания кажется интереснее – и Баташёв, попади он в нее, больше приобрел бы, чем у своих избранников под лестницей.

Меня, однако, удивляло, что более чем равнодушный к этой компании, он выделял в ней меня – и пытался даже отдалить-отделить меня от нее, комплиментарно уверяя, что у меня другое предназначение – и перспективы иные.

Правда, из всего сочиненного мною в АПН он отмечал только одну заметку – про реставрационные мастерские.

Ни слова не помню из этой заметки – помню лишь досаду, что пошел на поводу у одного из наших общих с Авдеенко и Марьямовым приятелей Савелия Ямщикова по прозвищу Пиджа (происхождением прозвища не поинтересовался) и, ни малейшего представления о предмете не имея, написал о нем с чужих слов – со слов в саморекламе заинтересованных людей.

По реакции серьезных искусствоведов (Сарабьянова и Каминского), с которыми случайно встретился в гостях у сестры приятеля (она была замужем за знатоком авангарда Василием Ракитиным), понял, что оказал услугу – по незнанию предмета, конечно, как и они поняли, текст-то показался им занятным – не самым прогрессивным из их коллег.

Пиджа был знаком со всей знаменитой Москвой; я знал, что был он консультантом фильма «Андрей Рублев» у Тарковского.

Мне он как-то принес в АПН свою заметку про совсем тогда юного Колю Бурляева, я ее редактировал – и не произвела она на меня большого впечатления, но опубликовал, чтобы не огорчать автора.

Очевидно, я был в его оценке несправедлив – толстяк Ямщиков казался мне легковесным приятелем знаменитостей; с годами он сам стал известным в определенных кругах, близко дружил с такими уважаемыми людьми, как Лев Гумилев.

Увиделся я с ним на презентации книги младшей