Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

Забраковав заметку и высказав старому товарищу свои замечания, я выслушал несколько увлекательных рассказов Баташёва на разные не связанные с заметкой темы.

Несколько дней подряд приносил он другие варианты, не обижаясь, выслушивал мои замечания – я же ставил ему в пример его же самого как рассказчика, удивляясь, что на бумагу он перекладывает нечто скучное, а рассказывает мне историю за историей, никак не относящуюся к тому, что у него бывает записано.

И вдруг в один из дней уже казавшихся ни к чему не ведущими переговоров он принес мне новое сочинение, вызвавшее у меня, без преувеличения, завистливый (почему не я это написал?) восторг, – Баташёв написал что-то близкое к тому, что пытаюсь рассказать я сейчас.

Я знал (от него же самого и услышал), что Баташёв влюблен в солистку балета Людмилу Семеняку, но откуда было мне знать, как глубоко – и каким образом – проникся он внутренней жизнью Большого театра.

Я понял, что казавшийся нерешительным Андрей как журналист бывал на удивление (мое, конечно, удивление) решительным и настойчивым – умел задавать столь неожиданные вопросы, что смог заинтересовать собой и Галину Уланову, и Владимира Васильева – и очень точные слова нашел для изображения закулисных будней первейшего театра страны.

Мой друг Авдеенко, написав о балете «Спартак», со следующего после премьеры дня и до смерти своей дружил с главным балетмейстером Большого театра Юрием Григоровичем.

Он и нас с ним познакомил. Помню, как позвонил мне Марьямов и звал идти к нему незамедлительно, – мы жили с ним тогда в разных крыльях одного и того же дома возле метро «Аэропорт».

Я знал, что принимает он сегодня летчика Букашкина, с которым познакомился на Севере, но не понимал, отчего такая уж спешность.

Дверь квартиры Марьямова открыл мне Григорович – в мундире и форменной фуражке пилота.

Авдеенко и до знакомства с Григоровичем был женат на солистке Большого, отбитой им у театрального художника – сына знаменитого танцора и затем балетмейстера этого театра.

Уверен, что влюбись Авдеенко в Семеняку, платоническими, как у Баташёва, отношениями дело бы не ограничилось.

За девять дней до своей смерти в пригороде Питера, куда поехал он собирать грибы, Авдеенко настоял, чтобы я отметил свой семьдесят первый день рождения, – жена моя была в отъезде. Отмечали мы вчетвером – четвертым был наш друг, на довольно продолжительное время заменивший меня в триумвирате, сложившемся когда-то на Пушкинской; после ухода моего из АПН были меж нами годы и годы охлаждения, но все потом на прежние дружеские круги, будем считать, вернулось.

Разговор за столом на веранде сгоревшей через год дачи был вообще самым, наверное, за все годы нашей дружбы откровенным, но и в нем Авдеенко был наиболее откровенным.

Когда-то давно мы втроем – четвертый друг (упомянув его в рассказе про сочиненную другими биографию президента, все никак не доберусь до него самого) жил еще в Питере – пили на пятом этаже Дома актера шампанское и так заговорились, что не успели к часу выплаты жалованья – получили деньги на следующий день.

Узнав об этом, остроумец Михаил Викторович Ардов спросил: «А о чем же вы могли втроем так долго разговаривать? Были бы вдвоем, ругали бы третьего, а втроем-то какие же темы обсуждали?»

После смерти Авдеенко мы снова дружили втроем – мы с Марьямовым и Василий Захарько, давным-давно уже ставший москвичом; а познакомились – мы, тогдашние трое, – с ним в Питере, он одолжил нам денег для возвращения в Москву вместо тех, что прогуляли в любимом Ленинграде.

Правда, Василий живет теперь в Испании, в Москве ненадолго бывает, раз в году, на встречи с нами у него обычно минимум времени остается – и мы могли бы к этому его обыкновению придраться, но не придираемся: он заслужил жизнь на берегу теплого моря. Он поднимался из такого трудного военного детства, что нам и не снилось, он потерял отца-фронтовика, кем только не побывал (и танк водил, и башенным краном управлял, ездил на подножках и крышах вагонов, много работал, пробиваясь в журналистику, а потом в самой уже журналистике на ее самые верхи), дал солидное образование детям… И в дружбах всегда бывал обязательнее, и как человек он лучше, чем я, признаю, – лучше, во всяком случае, как товарищ.

В тот день моего рождения – в какой связи: за водкой ли, виски, отечественным ли джином (мы с Авдеенко в последний год предпочитали его прочим любимым напиткам) – за спонтанной переменой затронутых за столом тем не удавалось уследить – Авдеенко рассказал вдруг о тайном притяжении, возникшем между ним и великой балериной Аллой Осипенко.

Васька как прирожденный газетчик-репортер – он и перевелся из «Ленинградской правды» в известинский отдел информации (куда писал из Питера, пока не заслужил приглашения в столицу) – задал не совсем тактичный вопрос семейному человеку (с чьей семьей как минимум двое за столом дружили семьями): имели ли место сексуальные контакты с примой?

Авдеенко взволнованно ответил, что это было больше, чем… он назвал сексуальный акт на распространенном нецензурном сленге. На что я, вспомнивший свое редакторское прошлое, добавил еще (в смысле, еще больше…).

Зачем, спросите, соединил я на почве Большого театра Авдеенко с Баташёвым, имевшими разные возможности проникновения туда?

У Авдеенко был замысел книги «Прощание с балетом» – один из трех его прощальных замыслов, не воплощенных, конечно, – привык наш друг писать свои заметки в газету за одну ночь, выкурив не одну пачку сигарет (последний год жизни он не курил – обжигала сигарета легкие), – на продолжительное литературное усилие его хватило всего однажды: три года он помогал жившему на соседней даче Игорю Кваше писать мемуары – книга получилась очень и очень неплохая, но на свою уже и времени, и сил у Авдеенко не оставалось.

И у Баташёва, по-прежнему добросовестно берущего интервью – исключительно для старейшего спортивного журнала, где и Юрий Трифонов после Сталинской премии иногда публиковался, – книги о балете, скорее всего, не будет: он и старше уже ушедшего из жизни Авдеенко – ушедшего всего-то в семьдесят четыре. И это при его-то генетике (и отец, и мать немного не добрали до девяностолетия; отец, возможно, и добрал бы, если бы в тридцатиградусную жару не красил, восьмидесятишестилетний, нитрокраской забор).

Добавлю к истории отношений моих друзей-приятелей со знаменитым театром, что и бывший начальник Баташёва Витя Буханов, всю жизнь остававшийся в АПН, по словам одной нашей сослуживицы, по заданию редакции, заручившись письмом к заместителю директора Большого