Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

Тарасов прозвал Льва Ивановича Футболтусом (замечу, что нынешние журналисты, пишущие о футболе, считают своим учителем Филатова, а про Тарасова и не слышали) – и вот Лев Иванович возглавил еженедельник «Футбол», уступив свое кресло Николаю Александровичу.

Пятидесятилетний Тарасов все еще верил, что перемена судьбы возможна – вероятно, главред Новоскольцев для приманки опытного сотрудника пообещал ему карт-бланш – и Николай Александрович звал уйти с ним из АПН нескольких сослуживцев.

Но согласились только мы с Марьямовым – мы уже понимали, что в АПН ничего нового нас не ждет. Хотя сама по себе газета, читаемая с детства, нас не очень-то и прельщала, но перспектива все перевернуть-переделать в ней показалась заманчивой.

Что председателя правления АПН задела измена одного из основателей агентства Марьямова, мне было понятно, но я-то, намного меньше своего друга прослуживший, зачем уж был так Буркову нужен?

Тем не менее он позвонил моему отцу – просил отговорить меня от перехода черт-те куда, как он считал, – и отец был с ним согласен, хотя любую другую газету, повторяю, он бы АПН предпочел.

Звонком Буркова отцу я был польщен – и остался бы по слабости духа в АПН, но как бы я выглядел – не перед Тарасовым даже (хотя и перед ним тоже), а перед Марьямовым, который служил в агентстве со дня основания, но за свое положение не держался, – и, конечно, я ушел вместе с ним; я бы тогда и в вовсе неизвестное за компанию с человеком, приведшим меня на первую мою службу, ушел.

Тарасов еще не решил, видимо, кем конкретно будем мы с Марьямовым в газете, на какие должности нас можно будет назначить и что бы мы вместе с ним могли изменить на улице Архипова (адрес редакции).

Представляя нас на редколлегии, главный редактор Новоскольцев объявил, что оба новобранца станут заместителями редакторов отделов: Марьямов – общественно-политического, я – международного.

Много раз за жизнь оказывался я в глупых ситуациях, но в положениях глупее, чем на посту полу-, назвал бы, начальника международного отдела, ни до второго пришествия своего в «Советский спорт», ни после бегства с этой должности бывать мне не приходилось.

Я пришел из АПН, не зная ни одного иностранного слова, – и пришел на место почему-то не утвержденного после нескольких лет работы исполняющим обязанности заместителя редактора этого отдела, китаиста по образованию, уважаемого в газете Владимира Адуевского.

Редактор отдела Алексей Григорьев прекрасно знал несколько языков – и очень часто уезжал за границу переводчиком спортивных делегаций.

Мне бы признаться ему сразу, что никаким иностранным языком не владею, и не врать, что учил на факультете журналистики французский, – я здесь уже рассказывал, как учил и не выучил этот французский.

Григорьев дал мне для перевода какой-то текст о спорте во Франции – пришлось бежать в АПН, куда Бурков запретил нас пускать, правдами и неправдами прорваться к Познеру, и тот перевел мне задание нового начальника.

Григорьев уехал за границу, оставив меня на хозяйстве без языка и с неумением макетировать полосу, – международному отделу полагалась в номере целая полоса, – и каждый день мне приходилось обращаться к обиженному не по моей вине Володе Адуевскому, мастеру макетирования.

Марьямов, как всегда и везде, стал любимцем своего отдела и вскоре всей редакции – а я с утра думал, как приду на службу в отдел, где всякий сотрудник презирает меня – навязанного им заместителя редактора.

Поэтому большую часть дня я норовил проводить в отделе у Марьямова, где ко мне как к другу Марьямова хорошо относились.

Тарасов, когда жаловался я на свое положение в газете, куда шел на премьерскую роль, а приходится чувствовать себя лишним человеком, рекомендовал мне быть мужчиной – и терпеть.

Слава богу, вернувшийся из-за рубежа Григорьев не захотел меня дальше терпеть – и позвал на мое место давно мечтавшего о более командной должности Льва Николова из секретариата; Николов по совместительству вел в газете бокс и привлекал меня иногда помочь ему вести репортажи с больших соревнований – помнил мой очерк про Виктора Агеева (с Агеевым мы после той публикации и начали дружить; я теперь шучу, что мы с ним одновременно закончили карьеры: он – спортивную, а я – спортивного журналиста).

Идти вместо Николова в секретариат я не мог – еще бы, если я и на уровне отдела не умел макетировать, – и мне неожиданно перепала завидная для любого сотрудника должность специального корреспондента при секретариате, их всего-то и было трое на редакцию. Жалованье поменьше, но на службу можно и не ходить: пиши – и ничего больше.

Правда, ко времени моего назначения на столь удобную для меня должность мы с Марьямовым успели разочароваться в Тарасове – и не видели теперь смысла оставаться газетчиками до старости.

Нам не льстила даже неуклюжая – но всё, как шутят, к славе – фраза в статье двух журналистов из «Комсомольской правды», что с чем-то там не справились (забыли, кажется, назвать комсоргом команды известного хоккеиста) «даже Марьямов с Нилиным», – неудобно стало перед ведущими сотрудниками «Советского спорта», с которыми мы сдружились на почве посещений бара Дома журналиста.

Для начала мы посредине зимы ушли в отпуск – Марьямов уехал в какой-то подмосковный дом отдыха, я же болтался в Москве, когда позвонил мне герой моего очерка и предложил перед отъездом своим на сборы в Кисловодск пропить причитавшийся ему большой гонорар в нашей газете – я сочинил за него статью на два газетных подвала, получившую благосклонный отзыв спортивных начальников, решивших, что озорник Агеев взялся за ум.

По пути из второго ресторана в третий – Дом актера – на противоположном берегу Пушкинской мы ввязались в драку.

Подробности драки описаны в моей книге про Агеева – не хочу повторяться.

Если в двух словах (третье уже потянет на многословие): Агеева как офицера (он выступал за клуб армии) забрал комендантский патруль, меня же, взяв объяснение, вскоре отпустили – и я в Дом актера еще успел до закрытия.

Но с утра мне из редакции позвонили – Тарасов требовал меня к себе. Из милиции, не удовольствовавшись информационной телегой в клуб армии, переслали в «Советский спорт» и мое очень крупными буквами написанное объяснение, где удивляюсь я своему задержанию: не мог же я не броситься на защиту друга – чемпиона Европы по боксу, когда напали на него хулиганы?

Мне казалось, что, учитывая мое пребывание в отпуске, Тарасов замнет дело и никто в редакции о случившемся поздним вечером на улице Горького не узнает.