Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

а я зачем-то поругал в заметках о фильмах на спортивную тему картину по сценарию Трифонова «Хоккеисты». Тарасов мои заметки опубликовал, но огорчился из-за огорчения «Юры» – сказал мне: «Почему мы, талантливые люди, так жестоки бываем друг к другу?»

Рабочие отношения наши вроде бы сложились, но Тарасов снова – во вред себе на этот раз, в чем я и сегодня уверен, – проявил принципиальность. Ему не нравилось, что прихожу я на службу когда вздумается или вообще не прихожу, а ему вдруг нужен. Он предложил мне написать заявление об уходе, которое он будет держать у себя в столе – и подпишет в случае моего очередного прогула-загула.

И подписал, лишив себя единственного союзника в журнале.

Редактор-реформатор пал жертвой заговора недовольных сотрудников, постоянно писавших на него кляузы в спортивное министерство, где Тарасова как фигуранта не забытой чиновниками евтушенковской «Автобиографии» недолюбливали.

Заговор инициировала симпатичная дама-сотрудница, жена одного из влиятельных спортивных чиновников, – я состоял с ней в связи, пока служил, – и допускаю, останься я в журнале, неизвестно еще, с таким бы упорством осуществляла она борьбу против главного редактора.

Наши дружеские отношения с Тарасовым сохранялись – я печатался у него в кинематографическом журнале, но с ним вместе больше не служил.

Умер Тарасов рано, едва перешагнув за шестьдесят. Незадолго до смерти поэта стали публиковать – успели выйти две тоненькие книжечки (одна в Армении).

После смерти Тарасова Евтушенко сознался, что видел в нем замечательного человека, превосходного редактора, поэтического воспитателя, но не рассмотрел, «по затуманенности души своей», тонкого, своеобразного поэта – и поместил стихотворение Николая Александровича в своей антологии русской поэзии «Строфы века».

У Евтушенко есть два или три стихотворения, Тарасову посвященных, – в одном, названном «Сорок девятый», он пишет: «…И, не смущаясь никаким доносом / с Лубянкой в окнах, / брезжущей сурово, / Тарасов мне / у Берии под носом / по памяти читает / Гумилева!»

До этих строк он сказал уже, что «злой гений» (подразумевался Берия) «жил в Кремле», а «в „Советском спорте“ был добрый гений – Николай Тарасов».

Я вроде бы догадывался – возвращение мало что для меня меняло, – что свет клином не сошелся на АПН, но в АПН мне по-прежнему нравилось. Нравилось общение, и к зданию на Пушкинской я привык, мне не хотелось оттуда уходить; когда кончался рабочий день, АПН становилось для меня бо́льшим домом, чем дом, куда после службы я без большой охоты возвращался.

Из сегодняшнего – ставшего для меня уже вполне органичным – домоседства, предваряющего окончательное одиночество, о котором Чехов сам себя предупреждал («…буду совсем один»), мне иногда весело вдруг вспомнить-представить себя тогдашнего: постоянно на людях, да еще и испытывая удовольствие от избытка публичности, – и людей из той моей жизни, конечно, вспомнить, лица их и речи…

Не знаю, жива ли моя первая жена, что-то давно ничего про нее не слышал. Мы расстались, когда ей и до тридцати было далеко, а мне только-только исполнилось тридцать, и после расставания виделись случайно раза три. Высказываний первой жены обо мне я время от времени цитирую третьей – и третья жена, никогда ни первой, ни второй моих жен не видевшая, целиком бывает с ними согласна – или же дразнит тем, что согласна.

Моя первая и моя третья жены одного года рождения (вторая на два года их моложе) – и мне, выходит, выпала редкая возможность близко наблюдать совершенно разных, на мой взгляд, дам из одного и того же послевоенного поколения (вычитаю семь лет, когда ни на ком женат не был – и не думал, что буду женат еще раз).

Глупым считаю расхожее мужское выражение «женщин не поймешь».

Да поймешь, поймешь, только ничего не изменишь.

Так какое же из высказываний первой жены обо мне показалось резонным третьей?

На упрек первой жены, что почти не бываю дома, я – себе в оправдание – отвечал, что люблю людей. «Нет, Саша, – резюмировала первая жена, – ты не людей любишь, а развлечения. И люди, с которыми ты проводишь столько времени, тебя развлекают. Как, кстати, твоя новая игрушка?» – и называла человека, с которым дружба и в третьем браке продолжалась.

В деревне когда-то (как теперь, не знаю) вместо «любит», если шла речь о совместной жизни, говорили «жалеет».

Вот я сейчас способен жалеть и тех, кого не люблю.

Я позднее тех, кто надолго сделался моими друзьями, поступил в АПН, но покинул раньше. Они там еще некоторое время оставались и когда ушли – ушли не в никуда, как я, а сделали осмысленные шаги в продолжение своих жизней.

Мне казалось, что после нашего – поочередного – ухода из АПН история АПН и завершилась, – оно и стало после переименования другим, ближе к прагматичной сути своего первоначального замысла.

Когда во второй половине девяностых я снова попал на Пушкинскую – на другой (если со стороны АПН смотреть) ее берег – и служил в холдинге «Московские новости» (спортивный журнал редактировал), – то при взгляде из окон многоэтажного здания холдинга на бывшее свое учреждение испытывал что-то похожее на чувства, какие испытываешь при виде надгробья кого-то из знакомых тебе людей.

Даже крыльцо, которое казалось мне крыльцом каких-то ожиданий (для меня не сбывшихся), переделали, сильно уменьшив: три ступеньки осталось, а было минимум пять.

История отношений моих с АПН продолжилась в последний год прошлого века неожиданным появлением человека, которого не видел я до этого лет тридцать.

Я снова жил в Переделкине.

Иногда по старой памяти заглядывал в ДТ – Дом творчества писателей.

И вот однажды возле гардероба увидел молодую даму, читающую спортивные новости на телевидении (программа «Время»), – и узнал в ней девочку лет пяти, которую к нам на службу приводили, дочь заведующего молодежным отделом после Королева Анисима Полонского.

Я обратился к ней отечески-фамильярно. И она сразу сообразила, кто я – папы ее то есть давний сослуживец, – и тут же с мужем своим познакомила, зятем Анисима, журналистом, тоже читающим, в очередь с женой, спортивные новости, по фамилии Кукин и по имени Илья.

Илья, как вскоре я узнал, постоянно спорил с начальниками информационной программы, пока их вместе с Оксаной (так звали дочку Полонского) не выгнали с телевидения.

Я тогда уже редко дружил с молодыми людьми – и быстро привязался к родне исчезнувшего из жизни моей Анисима, бывал на снятой на лето даче, видел годовалого сына Федю, сейчас он уже женат.

И вот на их даче и возник по-летнему элегантный господин, в котором и