Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

После потери памяти, вернее, после возвращения ее, когда волновало меня, в полном ли объеме она ко мне вернулась – и есть ли смысл заниматься тем, чем привык я заниматься, – для пробы ли пера, для проверки ли исчезавшей памяти решил заново сочинить выброшенную главу из вышедшей к моему семидесятипятилетию книжки.

Эту заново сочиненную главу опубликовали в журнале, но у моих друзей и знакомых не было обыкновения читать толстые журналы – и навязываться им не хотелось.

В сочиненном после перерыва тексте я вспоминал некоторые случаи из жизни старого Художественного театра, и, поскольку Андрей Баташёв – сын старого мхатовского артиста и семья их жила во дворе МХАТа, – я предложил ему прочесть электронный вариант моего сочинения – вдруг и поднимусь в его глазах до уровня старинной заметки о реставрационных мастерских.

Оправдания мои почти оправдались: Баташёв похвалил меня в почти былых выражениях. Взволновала его по-настоящему, как полукровку, мною – тоже полукровкой, но воспринимающим это без присущих Андрею комплексов, – мельком затронутая тема антисемитизма в Художественном театре (нашего педагога в студии, игравшего некогда в созданной Вахтанговым «Габиме», впрочем, не коснувшегося); тем не менее, говоря о достоинствах текста, Баташёв сказал: «В твоей статье…»

И я понял, что университетский преподаватель Игнатов, когда еще рекомендовавший перейти с очерка на прозу, будет напоминать мне о себе до самой смерти.

До смерти (привычным стало таким оборотом-понятием оперировать) будет мне неловко – перед собой, конечно, кто еще об этом знает, кому еще это может быть интересно? – что попадание-пребывание на факультете журналистики казалось мне понижением статуса, которого не было и не могло быть у меня тогда – да и сейчас нет.

Одновременно со мной, но курсами старше (я, правда, мало кого из них в университете лично знал) учились известные потом и даже выдающиеся (я про Петрушевскую) писатели.

Писателями становились студенты, учившиеся и до меня, и после – наш факультет, отделившийся от филологического в начале пятидесятых, дал, по-моему, литературе не меньше имен, чем Литературный институт.

К факультету журналистики я был готов как бы и не еще меньше, чем к школе Художественного театра, но думаю, что без приобретенной в театральном вузе веры в предлагаемые обстоятельства мне бы не получить университетского диплома.

Это сейчас – после восьмидесяти – решился я прибегнуть к подсказанному мне шесть десятилетий назад таксистом аудиту.

Чего у меня нет для литературных занятий, мне очевидно.

Но что-то же – хоть что-то же – должно было быть – для поддержания в себе долговременных иллюзий?

А когда-то, в первом семестре второго курса (на первом и не учился, не поступал, не проходил, что существенно – прошел бы еще творческий конкурс? – сдавал, когда перевелся, только экзамены по предметам, не изучаемым в школе-студии), когда переписал я от руки статейки однокурсника, работавшего в заводской многотиражке и ставшего приятелем – жили по соседству (он с детства мечтал стать журналистом, и мама у него всю жизнь проработала журналисткой), – и на семинаре преподаватель похвалил меня, я, как артисту и положено, сразу поверил, что пишу, – и мало того что пишу, но есть у меня к тому и способности, раз хвалят (жаль, не аплодируют).

Но во втором семестре задали курсовую работу – и сочинять ее пришлось самому.

Профессор Западов посоветовал мне тему «Фантастическая проза Циолковского».

Прочесть фантастическую прозу я не смог – не сумел как-то сосредоточиться, но, вспомнив, что космонавт-2 Герман Титов в барокамере нарисовал карандашом портрет Циолковского и услышал, как в тишине шуршит грифель по бумаге, постарался выжать изобразительно из этого эпизода словами все, что смог себе вообразить.

«Сильно увлекались ранним Шкловским?» – спросил профессор, прочитав.

Ни раннего, ни позднего Шкловского я в свой двадцать один год не читал, но фамилию, конечно, слышал.

Отец мой и вся наша семья соответственно после исторически-идеологического постановления партии, строго осудившего вторую серию кинофильма «Большая жизнь», снятую, напоминаю, по сценарию отца, находились в бедственном положении.

Отец лет восемь или девять ничего не писал (надо было исправляться, а как это сделать, не очень представлял, а когда попробовал, ничего, кроме конфуза, не вышло), для поденщины был мало приспособлен (я и то лучше), выручала наша матушка, начавшая переводить, используя, подобно большинству переводчиков, подстрочник, с азербайджанского.

И вот отцу очень кстати подвернулось поручение литературного начальства – руководить семинаром на совещании молодых писателей.

Одним из преподавателей на этом семинаре был Виктор Борисович Шкловский.

Про отца моего в то время молодые писатели не слышали, а имя Виктора Борисовича и наименее образованным из них все же было известно – для них он был человеком из настоящей литературы, по советским правилам вовсе не афишируемой и, можно сказать, потаенной от масс, но каким-то таинственным образом ставшей большинству из пишущих сколько-нибудь известной.

Антисемитская кампания после смерти Сталина свернулась, но расстановка сил в официальной литературе оставалась прежней.

И отец мой как русский, член партии и лауреат (за первую серию «Большой жизни») Сталинской премии имел в глазах власти некоторое преимущество перед беспартийным выкрестом Шкловским, оставшимся еще и под подозрением в грехе формализма.

За руководство семинаром отцу заплатили деньги, но сумму, по-видимому, недостаточную, чтобы, не пожертвовав неотложными семейными нуждами, купить себе американские, какими казались ему на толстой подошве башмаки, «как у Шкловского».

Знаменитый Виктор Борисович впервые вошел в сознание – и память – «американскими» башмаками.

В увлечении Шкловским, понял я позднее, Западов заподозрил меня из-за короткой фразы, которой начинал я писать, не уверенный в правилах использования знаков препинания.

Но дальше фразы мои удлинялись и удлинялись из-за желания вместить в них сразу все – сейчас я мечтал бы сочинить роман из одной фразы, где бы время действия (если действием счесть и безмерность воспоминания) одним днем ограничивалось.

Короткой фразой «под Шкловского» (хотя к тому времени существовала короткая фраза и непечатавшегося Довлатова, и широко печатавшейся Виктории Токаревой (Вика хвасталась в каком-то интервью, что перевести ее фразу на иностранные языки во много раз легче, чем километровые Льва Толстого, – и даже странно, что и Льва Николаевича в некоторых странах переводят)) я воспользовался лишь однажды – сочинил для еженедельника «Неделя» заметку к восьмидесятилетию Виктора Борисовича.

Мне потом рассказывали, что Виктор Борисович заметку мою прочел, сознался, что ничего в ней не понял, но автора похвалил – кто же не ответит похвалой на похвалу; даже знаменитый (ко всему прочему) парадоксами Шкловский не чувствовал себя похвалами избалованным к своим восьмидесяти годам.

Сколько