Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

И для них она не могла умереть – зачем же им считать себя ее сиротами?

Каждый из них был сам по себе – и рифм в их отношении между собой, по-моему, не было – верлибр, может быть.

Имею ли я право на догадки? Но прав на догадки никто и не дает. Догадки – сплошной риск.

Но и глупо бы знать смолоду людей такого калибра и не думать – не вспоминать о них, завершая свою жизнь.

Из прямых родственников этих вымышленных кем-то и зачем-то сирот на конференцию в Принстон приехала Анна Наринская[1], как шучу я в домашнем кругу, дочь сразу двух старых приятелей.

Биологический отец Анны – дачный сосед Евгений Рейн, с ним я, как и с Бродским, и с Найманом, знаком со времен ахматовской Ордынки.

Сама Анна позиционирует себя дочерью Анатолия Наймана – и воспитывающий ее с малолетства Толя всегда называл Анну своею дочерью.

Анатолий Генрихович Найман, женившийся на бывшей жене Рейна Галине Наринской, жил уже другой жизнью, чем когда познакомились мы на Ордынке году в шестидесятом. Это же сколько лет мы были знакомы? Умер Толя в январе двадцать второго.

Ордынка – место знакомства моего и с обеими женами Наймана. Галю помню у Ардовых еще женой Рейна – и она говорит, что помнит меня тогда же, но и Эра Коробова утверждает, что знакомы мы с ней со времен, когда и муж ее Толя, и я проводили там целые дни. Мне же помнится, что с первой женой Наймана познакомился я в Питере.

Столько уже обо всем этом написано разными исследователями и мемуаристами, что и мы сами теперь не знаем, кому больше доверять – своим ли впечатлениям, комментариям ли специалистов?

В Москве бываю теперь нечасто и совсем уж редко еду Олимпийским проспектом – и, когда поднимаю глаза на холм, вижу особнячок, когда-то занимаемый исчезнувшим издательством «Вагриус». И вспоминаю мизансцену почти тридцатилетней давности.

Возле особнячка стоят Елена Шубина, еще не знаменитый издатель, чья редакция автономно существует внутри самого, наверное, могущественного холдинга «АСТ», но и тогда занимавшая особое положение в модном «Вагриусе», – и писатель Анатолий Найман.

А мы с Игорем Кио идем со стороны наших домов (мы жили на Олимпийском в соседних) – и по тому, как по-свойски приветствовал меня Толя, Елена поняла короткость отношений наших и не смогла скрыть удивления: «Вы – друзья? Такие разные люди?»

Конечно. С одной стороны – Анатолий Генрихович Найман, благословленный Ахматовой поэт, при прежней власти не публикуемый – нынешней разрешенный и уже обретший статус, изысканный прозаик (Толю особенно привечала редакторша журнала «Октябрь» Ирина Барметова – ему ежегодно присуждалась премия этого журнала), утонченный, как все у них в Питере, собеседник.

С другой я – литературный помощник фокусника из цирка.

Во всех журналах, во всех издательствах с великим почтением встречают знаменитых людей, пожелавших издать свою книгу, – у такой книги всегда найдутся читатели.

Но знаменитые люди редко – если вообще – пишут свои книги сами; для этих целей существуют литературные поденщики – и уж к ним издатели в качестве работодателей относятся без всякого почтения.

Правда, в случае с книгой своего приятеля Игоря я себя ни униженным, ни оскорбленным не чувствовал.

Мне действительно хотелось ему помочь в ответ на неизменно проявляемое им гостеприимство – мы с теми же Авдеенко и Марьямовым несколько раз приезжали в города, где гастролировал Кио, и очень весело проводили там время.

Финансово литературная запись рассказов Игоря о цирке меня не обогащала – за книги в новых временах платили гораздо меньше, чем в предыдущие, – я же в то время был главным редактором спортивного журнала при «Московских новостях», получал приличное жалованье и за гонорары много сочинял для своего журнала.

Мысль о модном, как я уже говорил, «Вагриусе» и возникла у меня, а не у Игоря, об издателе не позаботившегося.

Одним из авторов спортивного журнала был мой старый знакомый, сослуживец по АПН Лев Костанян. Как я понимал, Лев был из тех сотрудников агентства, кто подолгу бывал за границей и, конечно, имел отношение к разведке. Он напоминал мне моего друга Бориса Королева – тоже был живым, всегда веселым и общительным господином, тоже играл за нашу футбольную команду.

Собственно, увлечение Левы футболом и привело его в наш спортивный журнал – он приносил интересные статьи о международном футболе или интервью с кем-то из самых знаменитых тогда мировых игроков, то ли с аргентинцем Марадоной, то ли испанцем Раулем.

Из разговора с Костаняном случайно выяснилось, что сын его Алексей – главный редактор «Вагриуса». Тут как раз ко мне в журнал пришел Игорь, я их познакомил, и Лева тут же вызвался протежировать нас своему сыну.

Костанян-младший выглядел несопоставимо солиднее отца – он и фигурой вышел, и выражение лица имел человека, неохотно снисходящего к общежитейской суете.

На него не только я, как-никак протеже его папы, ни малейшего впечатления не произвел, но и знаменитый Игорь со своими фокусами вряд ли вызвал такое уж особое почтение.

С нашей рукописью Алексей Львович, однако, любезно согласился ознакомиться – и передал ее для редактирования Елене Данииловне Шубиной, тоже не проявившей к фокуснику того интереса, какой вызывал у нее Анатолий Генрихович Найман.

Вот при таких обстоятельствах состоялось знакомство с моим будущим – уже в следующем веке – издателем.

Кажется, я уже говорил – или ограничился намеком? – про первоначальный свой – лабораторный, чтобы не сказать, умозрительный – замысел: закончить повествование вчерне до 31 июля 2024 года.

Тогда бы и рассказ по воспоминаниям, позволяющим и долю вымысла (скорее преувеличения), как нынче определяют критики, автофикшн, мог бы стать еще и чем-то вроде документа, фиксирующего состояние, в котором автор – или изображающий НА ПРОТЯЖЕНИИ ОДНОГО (именно 2024) ГОДА этого автора персонаж – присутствует: вспоминает былое в разные моменты своей жизни, одной лишь старостью лимитированной.

Тем не менее сочинительство в моем сегодняшнем возрасте, хочу я того или не хочу, – эксперимент, на себе же и поставленный.

А если это эксперимент – и обязательной товарностью текста я ни перед кем не обязан, – то и право на протяженность рефлексии никто отнимать не может.

Записывают же, я слышал, физики – и подробнейшим образом не лень им записывать – все обстоятельства, при которых протекает