Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

слов, что Бог щедро наградил Вадима (как звали артиста), но не успел еще сказать о таланте его и уме, как увидел, что приятели покойного, стоящие у гроба, уже с утра заметно выпивши.

И эстет Завадский воскликнул: «Вот вам водка – и вот последствия».

Водка и мне, как и большинству, особой пользы не принесла, но как бы там ни было, я, эти строки легкомысленно себе позволивший, пишу будучи на полвека старше, чем был к моменту смерти артист Завадского.

Подумал сейчас, что история болезни вообще-то вся выдержана в стилистике остранения.

Мне как пациенту со стажем кажется, что остранение – непременное и самим медицинским знанием обусловленное слагаемое таланта врача.

Как-то попал я на Пироговку не как пациент, а жену сопровождал на процедуру, в восемь утра назначенную.

И лишний раз понял, насколько же больше увлекает тебя театр больницы, если пришел туда, когда ничего у тебя временно не болит.

Уборщица мыла и без того опасно скользкий пол, о чем предупреждало объявление, как будто пожилой человек – и предупрежденный – на таком полу не поскользнется, когда ноги не очень держат. А пожилых с утра было большинство, правда, некоторых подстраховывали сопровождающие помоложе.

Но для уборщицы все становилось помехой ее усилиям – и, чтобы не раздражаться, она в упор не видела топтавшееся на скользком полу старичье – исступленно возила шваброй по полу.

Не до стариков – будущих пациентов – было и собиравшимся к началу практических занятий студентам-медикам.

При всех надо мною операциях-манипуляциях студенты непременно присутствовали, но тогда, с одной стороны, мне вроде бы и не до них было, с другой – при девушках-студентках я старался не подавать виду, что испытываю боль. А я для них был только учебным экспонатом, чей недуг и лечение комментировали, поясняя свои медицинские действия, преподаватели.

Но в то раннее утро мы со студентами-студентками поменялись позициями: я свою занял на стуле возле гардероба, развлекаясь наблюдениями за ними, а они готовились к началу учебного дня: отдавали гардеробщице верхнюю одежду, переодевались в белые халаты.

Конечно, мое пост- (во столько-то лет) мужское внимание сосредоточилось на девушках.

Для врача, по-моему, внешность-обаяние не меньше значит, чем для артистов; доверие к врачу как существенный момент лечения с его облика и может начаться.

Мой близкий друг на три года меня старше, но к врачам решился обратиться в моем приблизительно возрасте – и, как начинающий больной, пришел в уныние, когда его от одного врача посылали к другому, по казавшемуся ему пустяковым поводу по трем адресам гоняли – докторам, по-видимому, повод этот пустячным не казался.

Настроение его резко улучшилось, когда в одной из инстанций попалась ему очень симпатичная докторша, – и я понимаю своего друга.

А на месте весеннего разлива вод, где отражался Машин каштан и плавала сначала одна утка, а потом прилетели еще три, теперь высокая трава. Разлив, как выяснилось, возник не из-за таяния снегов – трубу, хорошо, что водопроводную, разорвало. Живем мы в прозе, но некоторые из аварий ликвидировать еще удается.

Образ жизни

Что могло быть более некстати в контексте всего в мире и с миром происходящего, чем созванная в прошлом году в майском Принстоне конференция «Akhmatova's Orphans» – «Ахматовские сироты».

Конечно, знал бы английский, возможно, и не казалось бы мне это название столь уж неудачным.

Меня эта конференция, как ее ни назови, вроде бы ни с какого боку не касалась, хотя многие ли из там собравшихся были лично знакомы с каждым из сирот или со всеми сразу, не говоря уж о самой Анне Андреевне Ахматовой.

А я как-никак всех, кроме Бобышева – его только по телевизору – видел. И сказал бы, что знал, не подозревай я, что и сами они, как поэтам и полагается, заняты были собой, да и всё ли знали друг о друге?

Нелепые названия почему-то всегда гипнотизируют своей приблизительностью: слова кажутся найденными от того, что более точных и не искали.

Когда Ахматова вслух сожалела, что в их поэтической компании не хватает женщины, – я бы уж скорее подумал, а не себя ли она мысленно видела в роли этой женщины?

Но не могу не верить и Наталье Горбаневской: она от самой Анны Андреевны слышала, что она ее, Горбаневскую, разумеет женщиной в этой компании.

Все же мне кажется, что якобы сироты как люди тонко чувствующие воспринимали в Ахматовой, конечно же, Ахматову из ее же стихов – женщину вечного символа, а не возраста.

И был, конечно, у Анны Андреевны и образ, который я, осмелившись подредактировать замечание сына ее, Льва Николаевича Гумилева, назвал бы образом вдовствующей королевы.

Дружившая с Ахматовой и столько говорившая о своем ее обожании Фаина Раневская, обращавшаяся к ней на людях не иначе как «ребе», в разговорах с дочерью самого близкого себе человека Павлы Леонтьевны Вульф – Ириной Сергеевной Анисимовой-Вульф, режиссером, профессором театрального института и мамой моего одноклассника Алеши Щеглова, называла Анну Андреевну «каменной скифской бабой».

Мой одноклассник написал, на мой взгляд, лучшую книгу о Раневской.

Она же, называя Алешу Лесиком, своим любимым эрзац-внуком, меня – до деловой встречи, когда мне было уже за тридцать, – знала только школьником, приятелем эрзац-внука.

Но при встрече через много лет она, не помню теперь, в какой связи, сказала: «Лесик же очень неумен», – чем поставила меня в дурацкое положение. Не соглашаться с нею было не принято, а согласись я, – некоторый резон в оценке ее был, – немедленно бы стал ей врагом. И беседа наша прервалась.

Перечел недавно дневники Лидии Корнеевны Чуковской за ташкентский период (в то время и я жил в Ташкенте, и моя матушка у Чуковской упоминается). Двухлетним, по словам матушки, я видел Ахматову, но память моя еще не включилась, до фиксации увиденного мне еще полгода потребовалось.

Актерский дар Ахматовой распространялся на общежитейское общение, но, когда читаешь многочисленные воспоминания о Раневской, замечаешь, что вспоминающие выразительнее рассказывают о ней в быту, – по-моему, все теперь знают наизусть высказывания, афоризмы и остроты Фаины Георгиевны, – и легко предположить, что образ, создаваемый ею в обыденной жизни, сценическим шедеврам не уступал.

Вот бы кто-нибудь, от дневников Лидии Чуковской – и других мемуаристов – оттолкнувшись, сочинил пьесу о встречах Ахматовой и Раневской в разные времена их жизни…

Ахматова – в этом я почему-то не сомневаюсь – догадывалась, что приближенные ею молодые поэты предпочтут видеть ее не только такой, какой представили себе из ее же стихов, но