Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

Беспомощность-незащищенность на разном временном протяжении рифмует детство со старостью.

Однако в детство впадают старики, а в старость и в старости не впадают – незачем, пошутит кто-нибудь помоложе, если расскажу эпизод из позапрошлого лета, когда в детство я внутренне вроде бы и впал, но внешне это воспринялось как старческое слабоумие.

Мы вышли с женой за калитку и сразу встретили двух поэтесс (сейчас бы сказали «поэток»), но разговор зашел сугубо прозаический – об устройстве ежедневного быта нашего дачного поселка (и жена моя, и эти дамы входят в общественный совет поселка).

Уже в самом начале их разговора мне вдруг показалось, что я ребенком вышел с мамой на улицу – и слушаю разговор между взрослыми тетями, не считая для себя возможным вмешиваться, – и ни слова не вымолвил.

Не люблю я разговоров про детскость, сохраняемую взрослыми людьми иных профессий (артистов или поэтов), – подозреваю за этой детскостью какую-то игру, в какую я – не артист и не поэт – играть почему-то не хочу.

Вместе с тем ребенком я себя чувствую чаще, чем стариком, как ни пугают меня цифры моего возраста, когда вдумаюсь в них.

Сказал бы даже, что стариком и вообще себя не чувствую, точно так же, как не чувствую при внешности моей подозрительной (я полукровка) в себе еврея, – ну нет у меня тех качеств-способностей, какие сделали бы из меня математика-физика, гроссмейстера, скрипача и так далее; нет, иначе говоря, тех достоинств, что вызывают у людей других национальностей неосознанную, может быть, зависть и не всегда вслух высказанную неприязнь к «труднолюбимому», как сострил начитанный (знал высказывание Льва Толстого) Миша Ардов (тогда еще не отец Михаил).

Зато всеми приписываемыми русским людям слабостями наделен я, как говорится, с лихвой.

Могу я и ошибиться, находя у себя способность смотреть на мир – и на себя самого – остраненно.

Но многим бывает свойственно, читая медицинские справочники, находить у себя описанные в них болезни, причем некоторые мужчины обнаруживают у себя и женские, что и как метафора остроумно, а для мужчин-писателей еще и полезно, – разве не возникают у них в сочинениях персонажи противоположного пола?

Определение каких-либо способностей тоже своего рода диагноз, нередко, конечно, ошибочный.

Почувствовав после описанного Шкловским остранения признаки его в себе, я сразу подумал – сначала о Бунине (конкретно о его рассказе «Легкое дыхание»), а затем вспомнил о таксисте из шестьдесят четвертого года.

Позабыл, упоминал ли в своем перечне классиков (и присущих им достоинствах) таксист Ивана Алексеевича, к тому же вряд ли слышал про остранение, но я-то почувствовал сходство с героиней Бунина, обрадованной тем, что из положенного красавицам кодекса качеств одарена она легким дыханием.

Я же, совершая аудит своих возможностей и никаких из перечисленных таксистом козырей классиков в себе не обнаружив, ободрен был Шкловским, вернее, остранением по Шкловскому.

Я же всегда замечал за собою, что любое элементарное проявление чувств – чужих ли, своих ли – вызвало у меня внутреннее удивление, которое скрывал я за своим – для окружающих созданным – образом.

Не наступил ли момент – истины ли, новых ли заблуждений (скорее, впрочем, последних) – и выйти из своего образа к себе самому, такому, какой уж есть, – дать свободу естественному удивлению перед тем, что видишь и чувствуешь?

Шкловский выбрал наиболее выразительным примером ОСТРАНЕНИЯ сцену у Льва Толстого, где театральное действие с участием знаменитых исполнителей передается не с позиции искушенного зрителя, привычного к условности театра, а с точки зрения человека, впервые в театр попавшего.

Во всем на подмостках происходящем неофит видит чудачество странных, если сравнивать с обыденной жизнью, женщин и мужчин, к тому же говорящих (у Толстого поющих и танцующих) языком, отличным от того, каким говорим мы в быту.

Мне, однако, в нынешнем моем возрасте ближе стало остранение, какое один автор (Бунин) приписывает другому (Чехову):

Он, улыбаясь, думает о том,

Как будут выносить его – как сизы

На жарком солнце траурные ризы,

Как желт огонь, как бел на синем дом.

Мне неловко сознаваться, что я – и студентом театрального института, а теперь, когда от театра так далек, и подавно – на самых знаменитых спектаклях не столько за ходом зрелища следил, сколько думал о том, как люди выбирают себе столь странную профессию (и я ведь изначально только ею всерьез интересовался), где можно целый день быть вроде бы собой, а по вечерам выходить перед публикой совсем другим человеком – в идеале, как я с опозданием узнал, собой при этом оставаться – и, может быть, в большей мере собой, чем до выхода на сцену.

Я думал о том, что испытывают эти люди, когда гримируются (или гример их гримирует, а они себя в зеркале видят на глазах изменяющимися внешне – но и внутренне, наверное, так же постепенно изменяющимися), – и есть ли разница между их ощущениями перед выходом на сцену – и потом на сцене?

Все это я пытался представить себе подробно, невольно отвлекаясь от происходящего на подмостках.

Слегка успокоился, услышав от знаменитого режиссера, что ему в современном театре всего важнее, как на глазах у публики актер входит в роль и выходит из роли, – и приводит пример, как показавший фокус фокусник делает вид, что объясняет, как ему это удалось, – и фокус становится еще более СТРАННЫМ.

В новом веке в обиход вошло понятие СИЛОВИКИ вместо грозно интриговавших на моей памяти сменявшихся аббревиатур-сокращений: ЧК – ГПУ – НКВД – КГБ – МВД – ФСБ. Не главная ли функция остранения – обнажение самой сути?

Из архива (или где еще подобные документы хранят, пока пациент жив) одной больницы в другую – Боткинскую (на ее территории протекала заметная часть моего детства-отрочества, когда возле бараков для больничных сотрудников заливали лед, собиравший школьников из близлежащих домов) переехала уже электронная версия истории моей болезни.

Слышал от врачей, что в бумажном варианте она выглядела бы толстым томом.

Конечно, мог бы и пошутить, что повествование мое – комментарий к истории болезни, но вспомнил, как на панихиде талантливого молодого артиста, рано умершего, выступил Завадский (Юрий Александрович тоже лежит у нас, на Ваганьковском, я, когда иду к родителям, вижу его надгробье – странное изваяние: голова режиссера на узком, но высоком постаменте).

Артист служил у Завадского в театре Моссовета – и главный режиссер открывал панихиду. Начал он речь со