Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

У Довлатова: «Быстрые ноги его (Толины) обтянуты светлыми континентальными джинсами».

Алексей Герман, удостоенный премии Довлатова за свои опубликованные устные рассказы (не всегда, по-моему, присуждение премий имени кого-либо бывает тактичным в отношении к премируемому), заметил, что Сергей «совмещал функции великого русского писателя с профессией фарцовщика. Помню, как он бежит по Рубинштейна – огромные ноги, огромные шаги».

Портрет от Германа не уступит портретам от Довлатова.

Изобразительный дар не обязательно допускает добродушие.

Но вообще-то Найман в портрете Довлатова скорее комплиментарен: «В движениях – изящество юного князя. Найман – интеллектуальный ковбой. Успевает нажать спусковой крючок раньше любого оппонента… Найман пишет замечательные стихи… Я его боюсь».

В последнем нашем телефонном разговоре Толя рассказал, как в деревне, куда уезжал он на лето сочинять прозу (о сочинении стихов мне трудно судить, говорю же, что ни строчки стихотворной не написал, но почему-то предполагаю, что сочинение стихов происходит у поэта вне зависимости от того, в деревне ли он или в городе, – от того, что «на дворе», как сказал бы Пастернак), за ним, пока спешил он куда-то, долго бежал незнакомый мужчина и, догнав-запыхавшись, спросил: «Вы – Найман? И вы знали Довлатова? Потрясающе!»

Толя тут же предложил мне представить сцену, как я иду по нашему дачному поселку – и кто-то таким же образом спрашивает про знакомство мое с Бродским.

Но я-то знал, что в нынешнем Переделкине мне это не грозит, – и не стал воображать такую сцену. Захотелось изобразить из себя умного – и поделиться с Толей мелькнувшей мыслью, не станут ли в обозримом времени питерские таланты (их там как бы и не больше, чем в Москве, и есть не меньшие, чем Довлатов) восприниматься в сравнении с величием Бродского и необыкновенной популярностью Довлатова?

И не слишком ли большая натяжка ставить Бродского с Довлатовым вплотную-рядом, когда мемуарная близость к тому или иному приобретает особое значение в глазах нынешнего читателя, чему лишним подтверждением стал случай с Толей в его летней деревне?

Но я ничего не сказал тогда Толе – я все же был москвичом, и он к тому времени давно им стал (и умер он в Москве первым докладчиком на конференции о Мандельштаме в аудитории Высшей школы экономики).

Толя удивлялся нашему с Довлатовым незнакомству, а на мое напоминание, что жили мы все-таки в разных городах, ответил, что стоило нам с Довлатовым встретиться на середине пути между городами (станция Бологое), через девять (почему девять, не десять, куда спешить?) секунд сделались бы друзьями.

Мне кажется, что еще одно в моей жизни знакомство со знаменитым человеком стало бы перебором.

А вот устный рассказ Наймана обо мне Довлатову интересно было бы послушать – после Толиного рассказа Довлатов передавал мне привет в письме нашим общим друзьям Анастасьевым (они бывали у Довлатовых, когда летали в Америку).

Я же впервые попал в Америку только в девяносто первом, когда успевший уже прославиться Сергей умер. Близкий московский приятель, живший к тому времени за океаном почти два десятилетия, спортивный журналист Женя Рубин тоже стал персонажем Довлатова – Эдиком Бескиным: не все же фигурировали у него в рассказах под настоящими своими именами.

Первый вечер у Рубина я и провел с персонажами: самим «Бескиным», женой его Жанной (у Довлатова Дианой) и Еленой Довлатовой, мужем в рассказах не переименованной, – она принесла мне книжки Сергея, до нас тогда еще не дошедшие. И казалось мне весь вечер, что и я вот-вот сделаюсь персонажем этих книжек.

Когда я впервые читал Довлатова, мне слышалась интонация знакомого мне по Ордынке, как и Найман, поэта Евгения Рейна, еще и выдающегося устного рассказчика. Голос его гудел с зеленого, вплотную придвинутого к обеденному столу Ардовых дивана под овальным зеркалом, отражающим всех, за столом сидящих.

На диване этом, если уж вышла из своей крошечной комнаты-пенала, сидела обычно Анна Андреевна, – вспоминая Ордынку, вижу на зеленом диване всегда ее одну – не припомню, чтобы сидел с ней кто-то рядом. Но сидел же наверняка кто-то – при тесных праздничных застольях?

Я сказал, конечно, Рейну, что слышу его голос, когда читаю Довлатова, – и он кивнул благосклонно, ответив что-то вроде: «Ели же из одного котелка».

Но позже я прочел в его рассказе – записывать он их начал, как мне показалось, один за другим, словно вдогонку за уже вошедшим в главную славу после смерти Довлатовым: «…я и не предполагал, что буду сочинять что-нибудь, кроме стихов. Поэтому все шутки, сюжетики, анекдоты, что приходили мне в голову, я беззаботно излагал Сереже».

И дальше Рейн пишет, что хочет «минимальной компенсации» и «заимствует» у Довлатова некий «подлинный житейский сюжетик», который он сам, кажется, не использовал.

Я прочел этот рассказ Евгения Борисовича Рейна в двадцатые годы уже нового века – и засомневался: а читал ли он внимательно «Заповедник» Довлатова?

У Жени, кстати, то ли описаны, то ли слышал я от него – сейчас не помню – некоторые смешные истории, случавшиеся с автором «Заповедника» в реальном Михайловском, где Рейн у экскурсовода Довлатова неоднократно бывал.

Я (конечно – как непременно прокомментировала бы моя жена) запомнил случай, когда после восьми бутылок «Белого мицного» экскурсовод вмерз в заледенелую лужу…

Но вот насчет «заимствованного» у Довлатова подлинного «житейского сюжетика» Евгений Борисович что-то, по-моему, перепутал – и в своем рассказе в точности повторил сюжет ранее опубликованного рассказа Довлатова.

И там, и здесь экскурсовод с похмелья вместо знаменитого «выпьем с горя, где же кружка?» читает не менее знаменитое есенинское «Ты жива еще, моя старушка» (между прочим, шокировавшая ценителей поэзии драка между Рейном и Найманом на презентации книги стихов Василия Аксенова и начиналась с того, что с есенинскими словами Рейн обратился к своей бывшей, но на тот момент уже жене Наймана).

Не раз возникающий у Довлатова как персонаж, Евгений Рейн настаивает на особой близости к автору (целую книгу назвал «Мне скучно без Довлатова»), вольно или невольно усиливая эффект литературно-мемуарного соседства Сергея с Иосифом Бродским.

Каюсь, есть у меня и некоторый корыстный интерес к проблеме, для большинства пишущих надуманной. Нет ничего необычного в том, что признанный всеми серьезным поэтом Евгений Рейн уступает прозаику Сергею Довлатову в обаянии стиля (Довлатов тоже смолоду писал стихи, но к уровню Рейна или Наймана даже не приблизился).

Немало и примеров, когда вызывавшие восторг рассказчики не становятся писателями.

Известный и как литературовед Ираклий